kurgangen.ru

Курган: история, краеведение, генеалогия

Зауральская генеалогия

Ищем забытых предков

Главная » История религиозных конфессий в Южном Зауралье » Чемагины » Горячее сердце Федора Чемагина

О проекте
О нас
Археология
В помощь генеалогу
В помощь краеведу
Воспоминания
Декабристы в Зауралье
Зауралье в Первой мировой войне
Зауралье в Великой Отечественной войне
Зауральские фамилии
История населенных пунктов Курганской области
История религиозных конфессий в Южном Зауралье
История сословий
Исторические источники
Карты
Краеведческие изыскания
Мартиролог зауральских краеведов и генеалогов
Репрессированы по 58-й
Родословные Зауралья
Улицы Кургана
Фотомузей
Персоны
Гостевая книга
Обратная связь
Сайты друзей
Карта сайта
RSS FeedПодписка на обновления сайта




Горячее сердце Федора Чемагина

Священник Свято-Троицкой церкви г. Кургана о. Федор Чемагин причислен к лику новомучеников и исповедников Русской православной Церкви. Это повествование – не житие святого, это – рассказ о ключевых событиях его бурной и противоречивой жизни. Автор благодарит за неоценимую помощь в подготовке материала генеалога и краеведа Павла Варлакова, а также сотрудников государственного архива общественно-политической документации Курганской области.

Популярный жанр советской печати.

С начала 30-х годов в районной газете «Красный Курган», как, впрочем, и в других местных изданиях, стали появляться краткие, но многозначительные заметки. Ответственный секретарь редакции помещал их на четвертой странице, где-нибудь ниже анонса об авантюрном фильме «Мисс Менд» в городском кинотеатре «Прогресс», но выше объявления о бегах на ипподроме. Вот образец патриотической лаконичности: «Я, гражданин д. Старо-Митиной Курганского района Осипов Калистрат, порываю связь с матерью-кулачкой Осиповой Марией Петровной». Жены публично отказывались от мужей, мужья – от жен, дети от родителей. Хотя причина была очевидной, нередко заявители объясняли свое решение в более энергичных выражениях: «Я, гражданка Антипина Дарья Федоровна, отказываюсь от своего мужа, лишенного избирательных прав Аникина Семена Яковлевича, и порываю с ним всякую связь. Беру с собой детей Бориса 15 лет и Марию 17 лет. Желаю активно участвовать в строительстве новой жизни». Вот так. А мужу, значит, в новой жизни места нет. Вскоре всем станет ясно, что ему предназначена лишь половина квадратной сажени где-нибудь в северной тайге.

Читатели реагировали на эти публикации по-разному. Одни откровенно радовались: нам удалось вовлечь еще одного человека в активное социалистическое строительство. Другие понимающе кивали: надо же людям выживать в этой классовой вакханалии, вот и приспосабливаются, как могут. Третьи удрученно опускали голову: вот, оказывается, к чему ведет революционная модель переустройства общества.

Жанр был хотя и не ежедневным, но довольно распространенным. В номере за 26 ноября 1931 года появилось, например, сразу три подобных объявления. Поэтому никто не удивился и не придал особого значения заметке о том, что шестнадцатилетняя дочь священника Нина Николаевна Парфенова отказывается от своего отца и хочет отдать все силы советской стране.

А через несколько дней в почтовый ящик дома по улице Гоголевской, 135, кто-то бросил самодельный конверт с четырехкопеечной маркой, но без почтового штемпеля. Внутри лежал бланк, мелко исписанный с обратной стороны. Послание было адресовано автору заметки Нине Парфеновой. Однако она по этому адресу уже не проживала, поскольку выбыла из Кургана на Урал в поселок Новая Ляля. Кто-то из жильцов коммунальной квартиры, распечатав конверт и прочитав письмо, поспешил отнести его «куда следует».

В первые дни января 1932 года в районное отделение ОГПУ в разные часы были вызваны двое. Иван Андреевич Маковеев в данном случае выступал как статист. Ему продиктовали две фразы из того крамольного письма и попросили записать. Вторым посетителем был настоятель Свято-Троицкого собора. Ему дали для записи совершенно посторонний текст, который он воспроизвел следующим образом: «Это письмо пишу под диктовку сотрудника ГПУ. Предательство международной социал-демократии и ея измена пред рабочим классом мира и русской революцией идеологически связывает с чуждым нам фашизмом. В своем предательстве, измене они дошли до подлости, потеряли всякий стыд, совесть, свое подобие человека-революционера. Чемагин».

Курганского следователя совсем не интересовала международная социал-демократия, ему нужен был образец почерка. 26 февраля обе бумажки, а также подлинник письма поступили в кабинет сотрудника научно-технической экспертизы областного управления рабоче-крестьянской милиции Крысина. После непродолжительного их сравнения он безоговорочно указал, что автором крамольного письма является протоиерей Федор Чемагин.

Общество трезвости.

Что же представлял собой священник, навлекший на себя гнев власть предержащих? Федор Афанасьевич Чемагин родился в 1878 году в 137 верстах от уездного города Тобольска в деревне Пиджаково Тюменского уезда. В 22 года окончил Тобольскую духовную семинарию. Преподавал русско-славянский язык в городском духовном училище. С 1905 по 1910 год служил в храме села Покровского Тюменского уезда. Следующие пять лет был священником села Бишкильского Ялуторовского уезда.

 

Федор Афанасьевич Чемагин. Тобольск, 23 мая, 1902 года
 (фото из домашнего архива Елены Денякиной).

В 1917 году он уже – ключарь Успенского кафедрального собора г. Омска, самого крупного в Сибири. Во времена церковного раскола о. Федор Чемагин был сторонником патриарха Тихона, а после его смерти – митрополита Сергия. В 1925-м при ревизии храма, проведенной местными властями, о. Федора обвинили в «недостаче церковного имущества» и осудили на год условно. Он был вынужден переехать сначала ненадолго в Петропавловск, а затем в Курган – настоятелем Свято-Троицкого собора.

На своем веку этот священник пережил много такого, что осталось неизвестным для вездесущих следователей ОГПУ. Пролистаем же некоторые страницы его биографии.

Впервые мы встречаемся с о. Федором Чемагиным на страницах газеты «Тобольские епархиальные ведомости». В № 9 за 1907 год он рассказывает о событиях, развернувшихся в с. Покровском. Нам любопытно то письмо, поскольку оно представляет нам нравы крестьян той поры: «25 марта с. г. в слободе Покровской Тюменского уезда было открыто «Общество трезвости». Открытие общества было вызвано чрезмерным употреблением вина среди населения Покровского прихода. Редкий день пройдет, чтобы не было слышно в селе, не видно шатающихся пьяных. Пьющих особенно много зимою, в свадебный сезон и в масленицу, когда вина расходится по 500 – 700 рублей в сутки. Пьянство нередко сопровождается воровством и дракою. Грустно и прискорбно пастырю видеть и слышать, как пьяная ватага молодых людей с песнями и гармоникой проходила мимо храма Божьего. Проповедь на пьяниц действует мало, потому что в трезвом виде они избегают встречи со священником…

В день открытия общества записалось, кто на год, кто на три, а кто без сроку – 18 человек. Вчера, 1 апреля, еще записались несколько человек, так что всего у нас членов 37 человек. Вступают как трезвые люди, так и пьющие немного, и горькие пьяницы…»

Принятие в общество сопровождалось молебном перед иконой Спасителя «Тарханскою», после чего вступающий на путь трезвой жизни произносил обещание воздерживаться от опьяняющего и хмельного в течение добровольно указанного им срока.

Общество трезвости создавалось в Покровском не просто так. Это был демарш против действий самого беспокойного жителя этого села – Григория Ефимовича Распутина. Уже в течение 14 лет он жил не так, как его соседи. Проповеди идей раннего христианства, неприятие спиртного, умение гипнотизировать и снимать боль, широкий круг знакомств снискали Григорию Распутину как сторонников, так и противников, особенно в Санкт-Петербурге. Основным своим местожительством он считал село Покровское, но уже был вхож в известные столичные дома и был представлен императору Николаю I и его семье.

В селе вокруг Распутина сложился круг людей, в отношении трезвого образа жизни готовых следовать его примеру. Епископ Антоний, действуя, вероятно, не по собственному желанию, решил перехватить инициативу. Он дал благословение на создание общества трезвости при храме и распорядился выделить денежное пособие от местного церковно-приходского попечительства. И молодой священник Федор Чемагин был здесь обыкновенным назначенцем, исполнявшим волю начальства. И это не последнее задание, которое он получил…

Предполагалось, что общество трезвости откроет в селе библиотеку-читальню, потом, возможно, чайную, будет распространять брошюры соответствующего содержания. Председателю общества трезвости было понятно, что этими средствами людей от пьянства не отучишь, поэтому он обратился через газету с призывом: «Отзовитесь, отцы-трезвенники и поделитесь в печати: кто, где и как борется с пьянством?..» Увы, призыв неопытного в мирских делах священника остался гласом вопиющего в пустыне.

Баня Григория Распутина.

В том же году конфликт Распутина с епископом Антонием вышел на новый виток. Обратимся к «Делу Тобольской консистории по обвинению крестьянина слободы Покровской Тюменского уезда Григория Ефимовича "Распутина-Новаго", 42 лет, в распространении им лжеучения, подобно хлыстовскому, и образовании общества последователей своего лжеучения». На первой его странице говорится, что Указом консистории от 1 сентября 1907 года было назначено предварительное дознание и следствие на основании предложения Тобольского епископа. Случилось так, что о. Федор Чемагин сыграл роковую роль в судьбе своего знаменитого земляка.

Следователь Тобольской духовной консистории приехал в Покровское обследовать дом Распутина. Вот что он увидел. Все комнаты увешаны иконами и картинами религиозного содержания, по столам и стенам – масса карточек. На некоторых Распутин-Новый снят с Великими князьями и другими светскими и духовными особами, есть карточки, на которых он снят со своими странницами. В верхнем этаже обстановка городская, в нижнем – крестьянская. Подозрительного ничего не найдено Следователь допросил семью Распутина, его гостей, крестьян и церковный клир села Покровского. Священник слободы Покровской, о. Петр Остроумов, знавший Распутина с 1897 года, рассказал: «Обвиняемый и все его семейство неопустительно исполняют долг исповеди и Св. Причащения. В семействе у него состоят: жена, трое малолетних детей и старый отец. Занимается Распутин сельским хозяйством в среднем размере и ведет таковое все сам, а в последние года, во время отлучек его, хозяйством заправляют семейство и проживающие в его доме 3-4 девицы. Ежегодно ходит пешком на богомолье по монастырям, а приблизительно с 1905 года он предпринимает довольно частые и продолжительные поездки в Казань, Санкт-Петербург и другие города по вызовам разных лиц. Распутин сам показывал о. Петру письма, например, архимандрита Феофана – инспектора Санкт-Петербургской духовной академии, епископа Сергия – ректора Санкт-Петербургской Академии и других лиц с просьбами их дать им советы в духовной жизни. Показывал и фотографические карточки, на которых он снят с разными епископами, монахами и студентами Санкт-Петербургской Академии. Из своей поездки в октябре 1906 года он возвратился в конце ноября того же года с госпожой О. В. Лахтиной и женой петербургского священника Медведя, на которых, как они объясняли, Григорий Ефимович произвел необычайное впечатление своими чудесными исцелениями, предсказаниями и т.п., в 1907 году его посетила та же Лахтина, а также Берладская и Сильверс. Посещают его и крестьяне, а чаще – его родственники, например, Николай Распутин, Илья Арсенов, Николай Распопов, семейство Котрачкова.

Свидетель слышал в доме Распутина духовные песнопения и молитвы православной Церкви. Окружающие Распутина относятся к нему с почтением и уважением, а слышно, что некоторые из них называют его и "отцом Григорием".

Сам он непринужденно обращается со своими почитательницами: например, ходит с ними под руку, поглаживает их, но чтобы он обнимал их и целовал – священник этого не видел и от других не слышал. Кроме обыкновенных посещений гостей, особенных молитвенных собраний у Распутина не бывает. В религиозном отношении его и весь его дом можно назвать примерным: строго соблюдаются посты, посещают храм часто и так далее». Как видим, священник дает семье Распутиных весьма лестную характеристику. А затем, словно спохватившись, вскрывает банку с черной краской: «Но между жителями всего прихода он пользуется репутацией непорядочного человека, как изменившего-де своей вере православной; ставят в вину постоянно проживание в его доме женщин и непринужденное с ними обращение, а также смущаются и частыми его поездками. Что же касается до смерти спутницы его по богомольям, крестьянской девицы деревни Дубровиной, то, как передавали, эта спутница умерла, заболев чахоткой от простуды, из-за хождения зимой босиком, по принуждению-де Распутина».

Священник той же церкви о. Феодор Чемагин также поделился со следователем непосредственными впечатлениями: «Знаком с Распутиным с 1905 года, постоянно встречает у него 3 – 4 девиц-работниц. Во время посещения Распутина его родственниками и ("братьями" по духу его) по воскресным и праздничным дням – Николаем Распутиным, Ильей Арсеновым, Николаем Распоповым – они вместе с девицами поют: "Отверзу уста моя", "Хвалите имя Господне" и т. п., а также канты. Прежде (в 1905 году) во время этих собраний Распутин толковал книги Священного Писания, а теперь, вместо того, преподает различные назидания и нравоучения. Обвиняемый рассказывал свидетелю про свои знакомства, например, с архимандритом Гавриилом, настоятелем Седьмиозерской Казанской Пустыни, с Иннокентием, епископом Чигиринским, с Феофаном – инспектором Санкт-Петербургской академии, называл последнего "Феофанушкой", показывал карточку, на которой он снят с архимандритом Гавриилом и другими. Из своей поездки в октябре 1905 года Распутин привез с собою О. Лахтину и священническую жену Медведь. Они, как объясняли, приехали посмотреть на жизнь Распутина и послушать его наставления». И тут священник приводит факт поистине убийственный для репутации Григория Распутина: «Тогда же свидетель зашел (случайно) к обвиняемому и видел, как последний вернулся мокрый из бани, а вслед за ним оттуда же пришли и все жившие у него женщины – тоже мокрые и парные. Обвиняемый признавался, в частных разговорах, свидетелю в своей слабости ласкать и целовать "барынешек", сознавался, что был вместе с ними в бане, что стоит в церкви рассеянно. У Распутина бывали еще и Х. М. Берладская, З. Манчтет, Е. Сильверс и другие. Обращение его с ними самое фамильярное: обнимает их за талию, ласкает, ходит под руку, называет их: "Хоней", "Елей", "Зиночкой"». И здесь, словно очнувшись, о. Федор возвращает свои показания в благоприятной для обвиняемого русло: «В религиозном отношении сам Распутин и весь его дом примерно ревностны (делают пожертвования на храм и т. п.)».

Жена Григория Ефимовича Параскева Распутина не сомневалась в порядочности супруга: Григорий ездит в Россию большею частью Богу молиться, иногда по вызовам высоких особ. Иных собраний, кроме указанных выше, у них в доме не бывает, девицы Печеркины живут вместо детей – из-за пропитания.

В деле приведены показания самого Григория Распутина. «Странствовать по богомольям начал лет 15 тому назад и сам не отказывал в приеме странникам. Постоянно живут у него две девицы в качестве работниц из-за хлеба и подарков. Рабочих мужчин не держит, так как сам он редко бывает дома, и домашние  его боятся какого-нибудь вреда от мужчин. Когда приходят к нему братья по Христу: И. Арсенов, Н. Распутин, Н. Распопов, случается, поет с ними разные песнопения: "Отверзу уста моя" и канты про гору Афон, "Спит Сион" и другие, читают Евангелие и по силам объясняют его. Большую часть времени он, обвиняемый, бывает в поездках по разным монастырям – для посещения знакомых особ и для душеспасительных с ними бесед. Друзья его тоже не забывают и приезжают, как, например, настоящие дамы, – гостить в село Покровское, поучиться любви Божией, послушать пения и чтения. Близко знакомых ему женщин он приветствует поцелуями в щеку – из истинной любви; называет их ласкательными именами: "Хоня", "Еля", "Зина" по примеру их родителей, с посторонними же женщинами, тем более насильно, – никогда не лобзается, равно как никому не рассказывал про явление ему Святой Троицы, а ездит он потому, что его зовут везде. Мяса не стал есть лет 15 тому назад, табак курить и пить вино бросил лет 10 тому назад: пьяный имеет скверный характер». В последнем слове Григорий Распутин заявил, что обвинение в хлыстовстве признает неправильным.

Самым серьезным показанием против Распутина было посещение им бани вместе с женщинами. Сам Григорий Ефимович такие факты, а также разговор с о. Федором Чемагиным на эту тему категорически отрицал. Против показания же о. Федора Чемагина возразил, что он в баню ходил задолго до женщин, а «сильно угоревши», лежал в предбаннике, оттуда вышел действительно парный, – незадолго до прихода туда женщин.

Инспектор Тобольской духовной семинарии «противосектантский миссионер» Дмитрий Михайлович Березкин счел для себя обязанным написать о сем деле пространный отзыв. Вот его фрагмент: «Внимательно исследуя материал, имеющийся в деле об учении и деятельности крестьянина слободы Покровской Григория Распутина-Нового, нельзя не прийти к выводу, что пред нами группа лиц, объединившихся в особое общество со своеобразным религиозно-нравственным укладом жизни, отличным от православного».

Вывод этот столь тенденциозен, что остается лишь руками развести. Но обратим внимание: этом деле еще нет обвинений Распутина в конокрадстве, воровстве, пьянстве, эротомании и распутстве, которые получат широкое распространение через несколько лет. Судя по всему, Тобольский епископ Антоний не встал ни ту, ни на другую сторону, и принял Соломоново решение: он утвердил дело и назначил новое расследование, которое и поручил все тому же Дмитрию Березкину. «Противосектантский миссионер» «копал» под Распутина еще десять лет, но никакого дополнительного компромата не нашел.

Революционная атака на собор.

Год двух русских революций о. Федор Чемагин провел в Омске. Пост ключаря кафедрального Успенского собора, самого крупного в Сибири, ко многому обязывал. В этом же соборе нередко служил архиепископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский), в 1998 году причисленный Русской православной церковью к лику святых. Этот выдающийся церковный деятель служил в этом сане с 1915 года. Он открыл законоучительное Братство и предпринял издание Сибирского Патерика, призвал духовенство пожертвовать на нужды армии золотые вещи, в том числе обручальные кольца. По инициативе епископа Сильвестра Николай I издал Указ о бесплатном обучении в духовно-учебных заведениях и церковных школах детей и сирот Георгиевских кавалеров. В 1917-м последовал императорский указ об учреждении стипендии имени Преосвященного Сильвестра.

В феврале 1918 года председатель Совнаркома Ленин подписал декрет об отделении церкви от государства. Когда весть о нем докатилась до Омска, местные большевики рьяно взялись за его исполнение. Они потребовали от архиепископа передать в их распоряжение здание духовной консистории и архиерейского дома. В городе прошел слух, что в соборе устроят лазарет. А для верующих оставят лишь один придел.

2 февраля во время службы в соборе настоятель протоиерей о. Александр Соловьев произнес проникновенную речь о гонениях на Церковь, прихожане плакали. На соборной площади начался митинг, но его разогнали революционно настроенные солдаты. На следующий день около храма собирались прихожане, их вновь разогнали. В воскресенье, 4 февраля в соборе было прочитано послание Патриарха Тихона и устроен общий крестный ход.

Власти предприняли решающий на их взгляд шаг. В ночь с 5-го на 6-е февраля красногвардейцы арестовали настоятеля собора Александра Соловьева и ключаря Федора Чемагина. Затем ворвались в архиерейский дом, убили келейника и эконома епархии. Архиепископа Сильвестра также закрыли под замок в «Доме республики».

Звонарь собора созывал прихожан колокольным звоном, был ранен. В ответ на всех городских церквях зазвонили в колокола, народ вышел на улицы и площади, требуя освобождения епископа. 6 февраля по всему городу слышалась пальба, с обеих сторон появились убитые. 8 числа преосвященный Сильвестр и его сокамерники были освобождены под подписку о невыезде.

Получив столь решительный отпор, власти отступили. Тогда у них были и другие, более важные заботы.

Письмо неизвестного.

А теперь вернемся в Курган 1931 года. Приведу здесь полный текст письма, которое поставили в вину Федору Чемагину: «Письмо это вызвано появлением в весьма гнусной газете «Красный Курган» вашей декларации об отречении от вашего отца, потому трудно удержаться, чтобы не реагировать на ваш мерзкий поступок. До какой степени надо дойти, чтобы ответить, в конце концов, такой благодарностью родителям, которые в течении 16 лет болели душой за вашу жизнь, за ваше здоровье, воспитали вас, старались уберечь вас от разлагающего душу влияния современной сатанинской советской власти, кормили вас. Подобного рода «декларации» можно почти ежедневно встретить в лживой человеконенавистнической советской печати, но они исходят от людей глубоко невежественных, легко поддающихся большевицкому дурману, да и пишутся они, без сомнения, под давлением и под диктовку людей, давно потерявших всякий стыд и совесть, и образ и подобие человека. И вот теперь совершает такой же поступок человек, выросший и воспитанный в интеллигентной семье на основах евангельского учения. Как назвать ваш поступок, Нина Николаевна шестнадцати лет? Подлость? Измена? Предательство? Нет, этого слова мало. Все эти понятия никак не могут вместить в свое содержание всей гадости, низости вашего поступка. На человеческом языке нет такого слова. Но, допустим, вы в свои 16 лет умом дошли до отрицания Бога и религии (чего не решались отрицать величайшие умы человечества). Пусть, ведь свобода убеждения существует везде (кроме русской «Совдепии», где даже мыслить можно так, как прикажут). Допустим, вам трудно стало жить в идеологически чуждой вам семье. Но в этом случае вам можно было бы просто уйти из этой семьи, например, в объятия какого-нибудь оголтелого коммуниста и вместе с ним «отдавать свои силы советской стране». Нет, вам этого показалось мало. Вы предпочли, кроме того, продать себя за 30 серебренников, выслужиться перед врагами народа и бросить еще лишний ком грязи на имя своего отца, честно и стойко исполняющего свои обязанности среди целого водопада льющихся на него издевательств, унижений и насилий.

Я не знаю вас, и ни разу не видел, но желал бы посмотреть, как выглядит такое нравственное чудовище. Ваш брат А. все-таки поступил честнее, он обошелся без деклараций, и теперь отдает все свои силы советской стране, помогая одурманивать мозги граждан советской страны посредством своего радио.

Проклятие должно быть наградой всем подобным вам моральным уродам, но еще большее проклятие тем, кто делает таких уродов, кто пользуется их невинностью, легкомыслием и наивной доверчивостью детей, кто учит их идеям человеконенавистничества, кто убивает в них живую душу и воспитывает в них зверя. Отец, наверное, простит вас, но не простит вас народ, когда рассеются из его головы тот дьявольский туман, то наваждение, которое в него вселяют теперь насильники и безумцы, продающие за чечевичную похлебку себя и своих отцов.

Извините меня за слова правды, за несколько неприятных для вас слов, но повторяю, что преступление ваше в грязном органе печати настолько возмутительно, что нет сил, чтобы не дать на него ответа, какого оно заслуживает. Торжество современного зла не может быть вечным, и со временем вы раскаетесь в совершенном вами преступлении, раскаетесь горько. И чем скорее это произойдет, тем лучше для вас. Когда-нибудь наступит же свет на святой Руси!».

Признаем искренность высказываний и пророческую дальнозоркость автора, его внутренне достоинство. Это соответствует характеристикам знавших его людей. Священник Григорий Епифанов был знаком с Федором Чемагиным с 1926 года. Тогда он служил настоятелем Шкодинской церкви, а о. Федор – благочинным церквей Курганского района. «По своему характеру протоиерей Чемагин замкнутый, гордый, с рядовыми священниками общение имел только по служебным церковным делам, строго скрывая свое политическое мировоззрение». Вероятно, бурные события XX века закалили характер священника. Сам он в разговоре со следователем невольно подтвердил эту характеристику: «Я с существующим строем мирюсь, подчиняюсь всем законам. По своим политическим убеждениям стою вне политики…». И – никаких реверансов. К этому взывала память патриарха Тихона.

Побег.

30 декабря 1930 года начальник следственного отдела Курганского ОГПУ Мокроносов вызвал к себе в кабинет настоятеля Курганской Свято-Троицкой церкви протоиерея Федора Чемагина и прямо спросил его о письме. Допрашиваемый от обвинения категорически открестился и при этом добавил: «Со своей стороны полагаю, что авторство письма принадлежит священнику Маковееву Ивану, потому что он, во-первых, является человеком, настроенным антисоветски, во-вторых, человеком, активно защищающим устои религии и ведущим борьбу с инакомыслящими, в-третьих, находится в близких отношениях с Парфеновым Николаем…».

Православная церковь стараниями власти была в те годы расколота, и обе ее ветви настроены друг к другу непримиримо. Нюанс состоял в том, что священник Иван Маковеев относился к так называемым обновленцам, и вел «борьбу с инакомыслящими», то есть последователями патриарха Тихона, к которым относился и протоиерей Федор Чемагин. Мокроносов слушал и кивал головой. Он-то точно знал, что Иван Маковеев не имеет абсолютно никакого отношения к письму. Более того, у нас есть право предположить, что именно Иван Маковеев несколькими днями ранее назвал имя подозреваемого номер один. И Чемагин об этом если не знал, то догадывался.

Когда почерковедческая экспертиза сказала свое слово, у ОГПУ появились все основания для того, чтобы взять Федора Чемагина под стражу. Однако, когда поздним февральским вечером чекисты пришли на улицу Набережную, 1, они не застали там ни его, ни его супруги Глафиры Николаевны. Новые квартиросъемщики сказали, что таковые здесь уже не проживают.

Клирики, знавшие подоплеку дела, посмеивались: обманул-де о. Федор всесильных «воинов правителя». Однако надежда была преждевременной. Согласно правилам тех лет, каждый, кто менял место прописки, обязан был указать населенный пункт, в который выбывает. Чемагины назвали станцию Коломзино.

На следующий день Омское управление НКВД за подписью временно исполняющего дела Курганского оперсектора Абаимова и начальника следственного отдела Мокроносова было отправлено письмо, где говорилось: «Просим Чемагина установить, арестовать, в квартире произвести тщательный обыск и со всеми материалами обыска направить его спецконвоем в наше распоряжение». В Омске депешу получили 4 апреля. Но Чемагиных на станции не оказалось. «Просьба» была выполнена только через двенадцать дней. Пришлось подключить паспортисток и «своих» людей в епархии. Нашли беглого священника в поселке Ново-Омск. Конвойных под рукой не оказалось, поэтому арестованного отправили в Курган «с первым проходящим этапом».

На допросе Федор Чемагин сказал: «Священника Парфенова Никандра я знаю». Нетрудно представить, как вдохновили эти слова оперуполномоченного Васильева. Однако далее последовал категоричный отказ: «Познакомился с ним примерно в 1928 году в Кургане в молитвенном доме и до сего времени имел с ним только поверхностное знакомство. Никогда у него не бывал и он не посещал меня, и о его семейной жизни ничего не знаю». Вопреки заключению почерковедческой экспертизы, о. Федор заявил, что письма Нине Парфеновой он не писал и писать не мог. Вероятно, пытки тогда еще не применялись, и чекисты так и не добились от арестованного ни слова признания. Тем не менее, в постановлении об окончании следствия от 11 мая 1932 года было записано, что «Чемагин достаточно изобличается в том, что он является автором контрреволюционного письма, рассчитанного на перевоспитание в антисоветском духе молодежи с использованием в этих целях религиозных предрассудков».

17 мая заключенного курганской тюрьмы обследовал врач и нашел у него порок сердца. Свой срок по решению особого совещания коллегии ОГПУ «гражданин Чемагин Федор Афанасьевич» получил только 23 сентября. Он был осужден на три года к ссылке в Северный край – так называлась тогда республика Коми.

 

Протоиерей Федор Чемагин. Фото из следственного дела, 1932 год.

В 1935 году кампания по выявлению врагов народа набирала обороты. «Служители культа» стояли в числе первых в списке тех, кто должен был заполнить лагеря. Когда в июле с Лубянки последовал запрос о местонахождении Федора Чемагина, исполняющий дела начальника отдела краевого УНКВД Шестаков и помощник инспектора Казарин ответили, что указанный гражданин «нами по отбытии меры социальной защиты 14.04. 1935 года освобожден».

Найти священника чекистам так и не удалось. Он же не прятался в Тьмутаракани, а приехал в Тульскую епархию и служил в Покровском храме с. Новопокровского, что в Богородицком районе. Во время оккупации церковь была разрушена. В 1942 году о. Федор получил новое назначение — настоятелем Успенского собора в г. Богородицке. Здание тогда пребывало в прискорбном виде. Немцы устроили в нем конюшню. С помощью клириков и прихожан о. Федор восстановил собор и служил в нем до своей кончины 22 марта 1959 года.

 

Протоиерей Федор Чемагин в кругу семьи, 1956 год.

 

Успенский собор в г. Богородицке.

Анатолий Кузьмин.



Дизайн и поддержка | Хостинг | © Зауральская генеалогия, 2008 Business Key Top Sites