kurgangen.ru

Курган: история, краеведение, генеалогия

Зауральская генеалогия

Ищем забытых предков

Главная » Воспоминания » Иван Афанасьевич Ленский (Зыков). Путешествие на край ночи (1936 – 1939 гг.)

О проекте
О нас
Археология
В помощь генеалогу
В помощь краеведу
Воспоминания
Декабристы в Зауралье
Зауралье в Первой мировой войне
Зауралье в Великой Отечественной войне
Зауральские фамилии
История населенных пунктов Курганской области
История религиозных конфессий в Южном Зауралье
История сословий
Исторические источники
Карты
Краеведческие изыскания
Мартиролог зауральских краеведов и генеалогов
Репрессированы по 58-й
Родословные Зауралья
Улицы Кургана
Фотомузей
Персоны
Гостевая книга
Обратная связь
Сайты друзей
Карта сайта
RSS FeedПодписка на обновления сайта




Иван Афанасьевич Ленский (Зыков). Путешествие на край ночи (1936 – 1939 гг.)

И все же мы надеялись на светлое будущее.

Нам было все отпущено сверх меры: террор

И голод в лагерном «раю».

Теряли мы друзей, родных, но веры

Не потеряли в Родину свою.

1

В этапе Свердловск – Киров – Котлас

Кто они? Куда их гонят?...

16 сентября 1936 года этапный эшелон с заключенными, под усиленной охраной, отошел со станции Челябинск в г. Свердловск. Арестантский вагон был оборудован 15 «купе», отделенных от коридора железными решетками. В каждом купе сидели четверо заключенных. Окошки вагона наглухо закрывались. По коридору непрерывно ходили стражники и наблюдали за поведением заключенных, разговаривать «врагам народа», как нас называли, не разрешалось. Перед отправкой нам выдали по 400 граммов ржаного хлеба, по одной сушеной вобле и пол-литра воды.

17 сентября по прибытии эшелона (20 вагонов) на станцию Свердловск нас под усиленным конвоем доставили в свердловскую тюрьму.

В камере  было около ста заключенных. Среди зэков были троцкисты, меньшевики, эсеры, националисты, инженеры-немцы с уральских новостроек, отказавшиеся работать на советскую власть по договорам, режиссеры и работники кино, журналисты, экономисты из Кузбасса и уральских предприятий, актеры театров, учителя средних школ, студенты вузов, партийные работники и даже официанты ресторанов. В общем, интеллигентная публика.

В камеру были доставлены священнослужители православной церкви – четыре протоиерея и один епископ (архиерей). Епископ говорил: «…Настанет время, когда люди с жадностью будут искать веру в бога, а теперь время господства сатаны».

Троцкисты без стеснения в выражениях обзывали Сталина и сталинизм. Они называли Сталина идолом и временщиком, сравнивали с Бироном, диктатором эпохи русской царицы 18-го века Анны Ивановны.

Партийцы говорили, что Сталин приказал арестовать 70%  делегатов 17-го партсъезда и выслать на север. Это за то, что они на съезде его критиковали его по письмам В.И. Ленина, который еще в 1923 году предлагал Сталина заменить как грубого, самолюбивого и тщеславного.

Были и молчаливые зэки, утиравшие слезы, за их спиной было горе их семей и родных.

С любопытством я рассматривал этот конгломерат «врагов народа».

Троцкистов, меньшевиков, эсеров и националистов сформировали в отдельный этап. Их отправили на остров в Баренцевом море.

29 сентября мы прибыли в город Киров и ночью пешим порядком были доставлены в мрачное здание Вятской тюрьмы (заложенное во времена императора Павла Романова).

В камере № 13 кировской тюрьмы нас оказалось 20, 5 человек из которых были урки, т.е. уголовники-рецидивисты. В эту же камеру привели еще 10 человек, это были работники райкомов партии г. Свердловска, по национальности евреи. Они были хорошо одеты, с чемоданами и сумками полными колбас, сала и другой провизии. Ночью урки сломали лампу. Погас свет, и начался грабеж евреев. Зэки избили уголовников, одного унесли на носилках в санчасть. Никакого расследования не было.

30 сентября 1936 года нас отправили в город Котлас на реке Вычегде (перевалочный пункт заключенных). Далее железной дороги не было. Среди вновь прибывших было 100 человек евреев – коммунистов из города Одессы, а также зэки из лагеря «Горная Шория» с Алтая, тоже в большинстве коммунисты (150 человек).

Начали зэков регистрировать и составлять этапы, подготавливать посадку на пароходы.  Я по анкете числился под № 800118. Пункт назначения – село Усть-Вым, в 150 километрах от Котласа на север. Партия заключенных, в которую я попал, погрузилась на пароход первой, в количестве 200 человек. Все трюмы, каюты и палуба были битком набиты, и 5-го октября пароход «Степан Разин» отчалил от пристани.

У входа в «чистилище» «великого кормчего»

Усть-Вычерский лагерь НКВД особого назначения – каторжный,  заложен в начале двадцатых годов. Первыми заключенными были донские казаки, тамбовские и зауральские кулаки, дезертиры из армии, разные осужденные на длительные сроки за вредительство, шпионаж и крупные растратчики. Лагерь представляет производственные районы:

- лесозаготовки и лесоразработки,

- добыча нефти, асфальтитов и газа;

- добыча каменного угля на урочище «Воркута» в Заполярье,

- добыча свинца и флюорита на острове Вайгач,

- добыча алмазов в Пай-Хое (Северный Урал),

- сельскохозяйственный сельхоз по выращиванию овощей для перечисленных производственных районов.

Ухто-Печерский лагерь занимает площадь республики  Коми, Ненецкий национальный округ и часть Уральского нагорья, включая реку Печору. Богатейший край леса, нефти, газа и редких полезных ископаемых.

В 1936 году Главному управлению лагерей при НКВД СССР было поручено выделить из вышеперечисленных районов спецлагерь по строительству Ухто-Печерской железнодорожной магистрали, сокращенно «Севжелдорлаг».

Дорога пройдет через пересеченную местность Тиманского кряжа – отрога Урала, тайгу, болота, карстовые ущелья и мерзлоту. Лагерь общежитий, помещения для жилья есть, но бараков на всех не хватает и придется быть и лесорубами и плотниками.

Я увидел тысячи заключенных, которых ГУЛАг (Главное управление лагерей НКВД) приказал перевезти в лагерь в первую очередь, обреченных на голодовку.

И повесили мы носы, крепко задумались над своим будущим, как бы костьми не лечь на стройке железной дороги. Среди этапированных зэков было много интеллигентов, не державших в руках топора, неприспособленные для тяжелой физической работы.

За нами следовали вереницей пароходы и баржи с заключенными, оставшимися от нас в Котласком «котле». Что стало с теми сотнями зэков, когда река Вычегда обмелела и покрылась льдом? Зимой 1937 года от новых этапников мы слышали, что сотни трупов сжигались в кострах, в лесах за Котласом, их обливали горючей смесью, а останки зарывали в траншеи. Не вывезенных в октябре зэков косила эпидемия гриппа и дизентерии.

В пути на пароходе зэки собирались в группы и кружки и держались друг за друга, так как одиночество было гибелью. Я ухаживал за простудившимися товарищами: Шапошниковым Г.И., бывшим врачом минской горбольницы, Родионовым В.П., бывшим консультантом Госплана СССР, Далецким И.М., инженером–топографом из Крыма, Плотниковым Г.И., техником по мостам из г. Саратов. В будущем они мне очень помогут и выручат из беды.

По прибытии в село Усть-Вым этап приняла охрана «Севжелдорлага». Нас разместили по баракам. Пол в бараках был покрыт еловыми ветками. Вот нам и постель. Было еще тепло, 3-4 градуса. Нас накормили овощным супом и отварной треской. Выдавали хлеба ржаного 400 граммов и горячей воды вволю. Бараков а Усть-Выме хватало, здесь был большой перевалочный пункт заключенных на все лагеря. Большая база снабжения «Севжелдорлага».

Усть-Вым – это большое зырянское село с тысячью домов, расположенных в устье реки Вымь. При селе – большая пристань на реке Вычегде с базой для приема пушнины от Зырян – охотников, районный административный центр республики Коми, в 60 километрах от ее столицы Сыктывкар (бывший Усть-Сысольск).

От Усть-Вым до города Чибою, т.е. до управления «Севжелдорлага» - 250 километров. Дорога – широкий автомобильный тракт, вымощенный гравием, построенный еще в 20-е годы. На тракте через 25 км расположены лагерные пункты с зимними бараками, пекарней, столовой, прачечной, баней, вошебойкой, сушилкой одежды и обуви, торговым ларьком, лазаретом и другими хозпостройками. Пункты огорожены зоной из заборов или частоколом из бревен, опутаными колючей проволокой, с вышками для охранников-стрелков. Лагерный пункт мог вместить до 300 заключенных. Лагпункты подчинялись Лагерному отделению (10 лагпунктов) и они были подготовлены для приема новых этапов.

В Усть-Выме начался отбор из зэков, людей строительной специальности, но таких оказалось мало. Тогда всех остальных наметили на лесозаготовки. На зиму нужны были дрова и бревна для постройки новых бараков, а также свай и кряжей для постройки железнодорожных мостов.

Наша первая колоннав количестве 200 заключенныхвышла пешим порядком в распоряжение 1-го отделения лагеря, под охраной пяти стражников вооруженных автоматами и с собаками овчарками. Бежать было безумием, так как на сотни километров была тайга и болота, а селения зырян были по рекам на больших друг от друга расстояниях. В таежной глухомани по тропам были посты стражников-стрелков. Удавалось бежать только зимой на лыжах при помощи зырян. Такие случаи были каждую зиму. Но куда нам бежать?  Истощенные, мы думали о смерти.

Лагерная стража была натренирована так: грубый оклик, побои, травля собаками. Достаточно было выйти из строя, отстать или упасть, как охранники либо стреляли в зэка, либо травили собаками, а собаки рвали в клочья одежду. Для нас у стражников было одно название – фашисты, и они охраняли нас с ожесточением на лице. Им было наказано начальством рассматривать нас, политических, как государственных преступников.

Княжий погост (Зырянское село)

За двое суток мы отшагали 50 километров, уставшие, голодные, измученные непривычным переходом, мы были доставлены в зону 1-го отделения «Севжелдорлага», в селение Кряжий Погост. Это зырянский населенный пункт на реке Выми – 700 дворов. Штаб отделения – это целый городок с учетно-распределительным отделом, финчастью, гаражами для автомашин, авторемонтными мастерскими, с электростанцией. При штабе перевалочная продбаза, лазарет, бани, пекарня, радио-станция, клуб. При отделении – судебная спецколлегия, прокуратура, следственная часть, орган госбезопасности, рота стрелков и другие службы. Эти институты судили заключенных на второй срок. Редко кто уходил из заключенных без второго срока.

От Княж-Погоста (узловая станция в будущем) в сторону Котласа, минуя Усть-Вым, и на север до Ухты, и далее до Воркуты должна была строиться железная дорога протяженностью свыше тысячи километров. От Котласа дорога должна  была соединиться с Архангельской железной дорогой и далее в сторону Ленинграда.

В будущем по Ухтопечерской железной дороге должен был доставляться в Вологодско-Ленинградский промышленный район каменный уголь Заполярного Воркутского бассейна, нефтепродукты Ухтинских промыслов, асфальтиты для лаков на автомобильные заводы, концентрат радия, флюориты для ферросплавных заводов, свинец, газ гелий и другие ископаемые (золото, уран, бокситы и др.). Пишу об этом как краевед и бывший газетчик. Каким бы ни было мое горе, но любопытство краеведа не оставляло меня и тогда. В настоящее время (1960-е годы) природные богатства республики Коми и Заполярного Севера освоены с лихвой.

В Отечественную войну Воркутский коксующийся уголь выручал Москву и Ленинград.

Новые этапы прибывали партиями по 200 человек. В зоне Княж-Погоста скопилось до 800 человек. Стали знакомиться. Среди новых зэка были коммунисты из средних партийных и советских звеньев (горкомы, обкомы и горисполкомы). Встретили мы работников и из аппарата Коминтерна, из заграничных советских торгпредств и посольств. Были и немецкие коммунисты, бежавшие в Советский Союз из гитлеровской Германии, командиры Красной Армии, учителя, врачи и другие люди умственного труда. Большинство в лагерь шло из городов: Ленинграда, Москвы, Горького, Минска, Сталинграда, Одессы и с Урала.

Начальники лагерного отделения выстраивали заключенных, осматривали через санчасть, отбирали на работы и возмущались: «Мы ждали строительных рабочих, крестьян, а нам гонят интеллигенцию, служащих и психопатов–хлюпиков. Их всех надо обучать физтруду, а когда? На носу зима. Продуктов хватит до января. Все эти люди будут дохнуть от голода, и от морозов. Ведь ГУЛАГ заблаговременно не завез в лагерь продовольствия и одежды на то количество тысяч зэков, которые прибывают ежедневно».

Начальники, как и мы, при создавшейся ситуации не ждали лучшего. Кого винить? Поди, разберись. Очевидно, зло исходило из центра – Москвы. Людей гнали на верную гибель.

Предстояло прочищать просеку под полотно желдороги, рубить и разделывать лес, заготовлять топливо, строить спешно под новых зэков- этапников каркасные бараки с брезентовой крышей, укрепляли зону и жилье для охранников.

Из нашей партии выбрали 50 человек здоровых в изыскательские партии, попов отправили поварами в столовые лагпунктов. Оставшихся 145 человек отправили на ближайший лагпункт на лесорубные работы.

Лагпункт № 3 «Загибаловка»

Нам выдали обмундирование: валенки, рукавицы, шапки второго срока, топоры, пилы и прочий инструмент и сказали:  «Иди, вкалывай!...».

С ноября 1936 по март 1937 года мы рубили и вытаскивали с просеки лес. Зима была суровой: либо морозы до 45 градусов, либо пурга, ничего не видно, при 8 градусах мороза. Лес в снегу с метр, перед тем как спилить дерево, нужно было вокруг него отбросить сумет, а потом уже пилить. Из-за ротозейства некоторые попадали под срубленное дерево и калечились, либо гибли. Работать было тяжело, возвращались с работы мокрые, сушили до полночи валенки, бушлаты, мерзли, заболевали. Хлеба выдавали на день по 600 граммов, если выполнил норму, иначе садились на 300 граммов. Утром и вечером по черпаку баланды из мороженых овощей, двести граммов отварной соленой трески. Выживали только те, кто не упал духом и хотел выжить. А те, которые ослабли, не могли выходить на работу, зубами прокусывали вены, выпускали кровь и умирали либо в бараке, либо на просеке. Конвоиры орали на заключенных: «Это вам – не курорт и не дом отдыха, работать надо, сволочи, контра!».

Сами же охранники получали спецпаек, питались отлично, ряшка у каждого красная. Начальнику лагпункта лагерные придурки (из обслуги) ловили ловушками куропаток и рябчиков, а повара готовили им изысканное кушанье.

Голодные зэки все это видели. Собак кормили из спецкухни мясом тетеревов. Удивительно! Мы находились в краю непуганых птиц, только бы вести организованный отстрел и можно кормить зэков всех лагпунктов. Одних глухарей было рядом в тайге сотни тысяч. Но этого не делали. Раз ты контра, загибайся, по весне новых пригонят. Зыряне за грех считали убивать боровую дичь, и ее расплодилось множество. Птицы людей не боялись, а мы голодали.

К марту 1937 года из 145 человек осталось только 55, остальные «загнулись», умерли в муках. Когда хлеба печеного не стало хватать, то нашли ему замену в виде ржаной болтушки. От этой болтущки-повалихи, начали сваливаться заключенные. Охранники безразлично смотрели на происходящее. Они без конца выгоняли на поверку заключенных, все боялись, чтобы кто из нас ни убежал. Из-за этих поверок нам на сон оставалось не более пяти часов. Глупо! Искали среди доходяг сбежавших, даже трупы пересчитывали.

Трупы умерших зимой вытаскивали в тайгу, на обочину просеки, складывали, как дрова, и только весной, в конце мая, сбрасывали их в общую траншею, зарывали, а траншею замаскировывали толстым зеленым таежным мхом, чтобы следов не оставалось.

Начальство лагеря списывало погибших под рубрикой: «умер от цинги». Родственникам домой ничего не сообщалось.

Такая же картина была и на других лагерных пунктах. Гибли от непосильной работы, от простуды, гриппа, дизентерии и цинги. Заболевшие цингой опухали, на теле были нарывы, и от больного пахло трупным зловонием, зубы вываливались, глаза слепли. Люди умирали медленно, в мучениях. Пытались от цинги поить хвойным настоем натощак, но безрезультатно.

Кто виноват в гибели заключенных в «Севжелдорлаге»? Конечно, Главное управление НКВД. Они потом, в 1938 году, свалят вину с себя на лагерную администрацию, обвинив ее в бесхозяйственности и даже вредительстве.

Геноцид от имени  «великого кормчего»

О чем же думал, сидя в Москве «великий кормчий», диктатор Сталин? Он не мог не знать, что творится в так называемых исправительно-трудовых лагерях НКВД. Он продолжал нагнетать истерию об усилении классовой борьбы, репрессировал воображаемых «врагов народа» (ходовой термин в то время), изводил их «под корень» в лагерях смерти. А его сподручные, Малюты Скуратовы – Каганович, Ежов, Берия – делали свое черное дело. Партия была подменена карательными органами. И этот Сталинский геноцид продолжался до его смерти в 1953 году. Вернувшиеся из плена, из гитлеровской Германии, были загнаны в лагеря как изменники Родины, на срок от 10 до 25 лет. А их в плену было миллионы. Через станцию Курган проходили на восток закрытые эшелоны, из окон выбрасывались письма – треугольники к родным, в которых осужденные пленники сообщали о себе, о своей злой участи. Многие не вернулись к родным очагам из Калымских, Сибирских и Якутских лагерей.

Мне вспоминается из газет полемика Вышинского с американскими дипломатами на Ассамблее Организации Объединенных наций в Нью-Йорке в 40-50 годы.  Американский представитель говорил, что социализм в СССР не отличим от государственного капитализма и строится на принудительном труде, что в Российских лагерях десятки миллионов заключенных строят промышленность на своих костях. Вышинский категорически отрицал это, говоря: « Это ложь, фальшивки ЦРУ».

Попытка самоубийства

Письма из дома производили на меня гнетущее впечатление. Настенька умерла, детки осиротели. Многим я обязан в сохранении моей семьи племянницам жены Раисе и Галине Заборовским. Если бы не они, дети мои стали бы беспризорными, со всеми вытекающими из этого последствиями. Я вышел из морально-душевного равновесия, а тут еще рядом косит смерть, товарищей, у которых дома остались тоже несчастные жены и дети.

Однажды я шел с товарищем Плотниковым Гришей (заключенным из Саратова) через длинный мост в Княж–Погосте и решил броситься с него в Карстовое ущелье. Высота от настила моста до дна скалистого ущелья была 20 метров. Гибель была бы мгновенной. Я бросился под перила, и стал спускаться вниз, но повис на острой скобе, отошедшей от скрепления настила со сваей. Плотников бросился, и схватил меня за бушлат, стал вытаскивать на мост. Ему помогли проходившие мимо охранники, они меня взяли под руки и отвели в санчасть. В санчасти дали успокоительную микстуру и я пришел в себя. Поместили меня на неделю в лазарет и подлечили до нормального состояния.

Жизнь среди уголовников

С мая 1937 года снабжение продовольствием лагерных пунктов стало налаживаться, но надвигалось новое несчастье. С лагерей Беломорско-Балтийского канала Волга Москва, Байкало-Амурского и других в «Севжелдорлаг» перебрасывались заключенные уголовники–рецидивисты, отпетое жулье, по многу раз судимые. Их прибывало тысячи. Всю эту шпану смешивали в одной зоне (хотя и в разных бараках) с зэка, осужденные за политику, людьми положительными.

С осужденными прибыла и новая охрана. Это были свирепые «ястребы», которые с зоологической ненавистью относились к нам – политическим. «Ястребы» окрестили нас фашистами и науськивали на нас уголовников. Однажды я задал вопрос их ярому покровителю, начальнику караула из хохлов, Омельченко: «Что вы за люди? Зачем терроризируете нас? Посмотрите, ведь против нас в зоне организуется бандитизм. Урки у нас отбирают хлебную пайку, крадут вещи. Мы не можем работать на строительстве голодные, а Ваши подопечные прогуливают, не выходят на работу, играют в карты».

И получил от начкара ответ: «Урок мы обязаны перевоспитать через труд, а вас, фашистов, не перевоспитаешь. Вас уничтожать надо… Погодите, еще не то увидите. Вы враги народа».

Поглядел я на него с укоризной, покачал головой. Ну что говорить со Сталинским цербером – овчаркой в образе человека. Вот с какими кадрами охранников нам, политзаключенным, пришлось повстречаться и переносить незаслуженные оскорбления. Такие «ястребы» готовились в Ежовской школе охранников для лагерей.

Бригады политических хорошо работали, выполняли нормы, получали по 600 граммов хлеба, кашу-овсянку, суп овощной два раза в день и премблюдо за перевыполнение задания – запеканку из лапши. Существовать было можно, если  бы не было рядом уголовников.

Бывало так: получаем мы хлеб в каптерке на всю бригаду – 50 человек, складываем буханки в палатки и несем в свой барак, тогда, выждавши нас, а несли хлеб четыре зэка, урки скопом нападали, выхватывали палатку с хлебом и растаскивали пайки в свои бараки. В борьбе за хлеб между нашей бригадой и уголовниками происходили кровавые драки, вплоть до убийств. Обиженные мы голодали, плохо работали на трассе, увеличивалось число доходяг. Моральное состояние было отчаянным.

Рабочий на шпалорезке

Май-июнь 1937 года я работал с звеном политиков (10 человек) на шпалорезке лагпункта «Ропча». Был я подающим кряжи лиственницы по пилу. Начальником шпалорезки был бывший начальник Мурманской железной дороги Свиридов. Тоже зверь. Этот придурок не щадил нас. Работа на шпалорезке была тяжелой. Мы работали аккордно, т.е. всем звеном. Как-то при подаче в пилу у меня сорвался брус и придавил меня. Я попытался брус поднять, но из заднего прохода у меня пошла кровь, и я не мог работать. Рассвирепевший начальник  шпалорезки подбежал, пинал меня и орал: «В карцер его! Здесь Вам не курорт Сочи!». Долго он матерился и приказал убрать меня как симулянта. Со шпалорезки отправили меня в лазарет лагпункта. Тут я и встретился с врачом товарищем Шапошниковым, которого спасал на этапе на пароходе. Он меня поместил в палату, поставил на хорошее питание и ухаживал за мной, как за родным. Через две недели я был списан на легкие работы.

Бригадир уголовников

Со справкой из лазарета я явился к начальнику лагпункта «Ропча» Цхемалидзе. Он ласково обошелся со мной, и предложил мне стать бригадиром у уголовников, познакомил с их главным вожаком по фамилии Котляр. Через этого вожака начальство влияло на дисциплину всех бригад уголовников. Своего вожака урки любили и слушались. Котляр имел внушительный вид атлета. Это был человек с сильной волей, образованный, культурный, в прошлом крупный международный вор, грабивший банки Европы и СССР.

Мне умышленно дали определение не как политика, а как бытовика, судимого за хулиганство, и наказывали придерживаться этой роли, то есть перевоплотиться. Иначе меня уголовники в свою среду не приняли бы.  Котляр в этом не был посвящен.

Так я и стал бригадиром уголовников. Ничего, приспособился, изучил их повадки и жаргон. В бригаде было 50 урок. Разношерстный элемент – мокрушники (убийцы), медвежатники, скамеечники, хулиганье, кусочники, бандиты и другие, отпетая братва.

Я вечерами им рассказывал о похождениях героев романов Жюля Верна «Дети капитана Гранта», «Таинственный остров». Любили слушать романы Дюма (Похождения трех мушкетеров, графа Монте Криста), Евгения Сю (Вечный жид, Похождения Рекамболя) и другие из уголовщины. Не любили урки слушать о похождениях сыщиков. Да это и понятно почему. Урки прозвали меня «балландистом», очевидно, от слова «баллада» и относились ко мне уважительно. Возраст урок был от 17 до 35 лет. У каждого было по три–четыре судимости. Неисправимый, обреченный элемент. Хоть охранники «ястребы» хвастали, что перевоспитают урок через труд. Ерунда! Самих охранников посадить бы на место урок и заставить трудиться. По зверству они одного поля с урками.

Первые два месяца бригада очищала просеку трассы от порубочных остатков: сучков, вершинника, бурелома, помогала трактористам выкорчевывать и вытаскивать на обочину пни. Бригада работала аккордно, т.е. скопом, и работу приходилось учитывать не индивидуально, а на всю бригаду. Иначе урки не соглашались работать.

В рапортичку, рабочие сведения, я записывал «туфту», врал, хотя и в меру, но если учесть все сучки, пни и прочий хлам, который убирали, то это равнялось сотне гектаров Тиманской тайги. В общем подгонял все под перевыполнение задания прорабов, а они ведь тоже были из заключенных и смотрели на приписки сквозь пальцы. Им ведь тоже «обламывался» премиальный КУШ.

За такую «работу» каждому члену бригады выдавали ежедневно 800 граммов хлеба, 300 граммов жаренной в масле трески или  столько же каши, премиальное блюдо запеканка лапшевая и два раза суп из оленьего мяса, махорка и сахар. Мои «работяги» были довольны своим бригадиром, жировали. Да и я хорошо питался, имея блат с поварами. Вожак урок Котляр получал усиленный спецпаек из кухни охранников.

Особенно на «туфте» зарабатывали, когда перевели урок на земляные работы. Землю таскали из забоев в насыпь трассы тачками. Никакой механизации  не было. Учет выполненных работ велся «на глазок». Ну и врали бессовестно. Бригадир совсем стал блатным. Так продолжалось до осени. С сентября был введен инструментальный замер выполненных работ, и «туфта» была разоблачена. Десятники придирчиво измеряли  забои. Задания и нормы не выполнялись. Выдача хлеба сократилось до 400 граммов, премблюдо отменили, вместо мясного супа варили баланду из овощей. Отказали и в махорке, а это для лагерника беда.

Члены бригады начали роптать и искать козла отпущения. Меня обвинили, что я не блатной бригадир, а придурок начальства. Бригада бунтовала, начались прогулы. Прогульщики отсиживались в пердильниках (карцерах) неделями на 300 граммов хлеба в сутки и на водичке. Возобновились кражи хлеба у политических зэков.

Однажды урки играли в карты и один из них, заядлый игрок, проиграл с себя все, остался голым, проиграл хлебную пайку. Ему предложили отыграться «на кровь», т.е. убить неугодного уркам – либо бригадира, либо начальника лагпункта, тогда проигравшемуся возвращают, что он проиграл. Если же он не выполнит задания, то его убивают урки самого. Такой был «зверский» закон у уголовников. Проигран был я – бригадир.

Их вожак Котляр, услышав про проигрыш, подозвал меня к себе и посоветовал: «Ты был для нас хорош, про это я знаю и ценю Вас, а теперь сматывайся из бригады, сделай над собой что-нибудь, чтобы попасть в санчасть или скройся». Я понял его. В забое, во время работы, я лопаткой рассек себе ногу и окровавленный на носилках был унесен в лазарет. Урка опоздал убить меня. На этом и кончилось мое бригадирство среди уголовников.

Но проигравшийся взял реванш на другом. Во время обхода бараков он тяжело ранил ножом начальника лагпункта Цхомелидзе, который потом скончался в госпитале в гор. Чебью. Преступник же был увезен в лазерную тюрьму, был судим и по слухам повешен, о чем уголовникам зачитали приговор суда, но они не верили.

Вожак уголовников Котляр бежал в тайгу и исчез бесследно. Он давно обдумывал побег, уголовники говорили, что за крупную взятку от его друзей с Воли охранники его «проглядели».

Жаль было Цхомелидзе. Он в лагерь прибыл с Кавказа с этапом грузин и армян, бытовиков. В Грузии был наркомом промышленности, осужден за превышение власти на 5 лет и нашел могилу в каторжном лагере.

Бригадир доходяг

В лазарете опять меня лечил мой  покровитель врач товарищ Шапошников.  Две недели я отдыхал и хорошо поправился. На этот раз меня комиссия лазарета сактировала как инвалида второй группы. Начальник лагпункта «Ропча» был уже Алин. Он сформировал бригаду из 30 заключенных слабосильных – доходяг и назначил меня бригадиром.

Эта бригада обслуживала столовую, прачечную, баню, вошебойку, пилила дрова, носила воду, чистила сортиры, собирала хвою для настоя против цинги.  Мы заготовляли ягоды: клюкву, голубику, чернику, бруснику, смородину, собирали на гарях грибы – боровики, ловили глухарей силками и хлопушками.

В бригаде были разные люди: профессора, учителя, партийные работники, служащие торгпредств и посольств за границей, химики, биологи и др. Они опустились до морально-психического расстройства и к физической работе были не пригодны.

Так с этими людьми я пробыл до лета 1938 года. Они у меня поправились и приобрели человеческий облик, повеселели. А до этого они «доходили», осопливели, обовшивили и мешались умом. Я у них был нянькой. Заключенные в зоне нас прозвали лагерными придурками. Бригада была расконвоирована и жила в бараке вне общей зоны, охраняемой стрелками. На нас смотрели с насмешкой – «вон Ленский выводит свой легендарный гарнизон на чистку сортиров и выжаривать вшей». Хоть и насмехались над моей бригадой, но завидовали, не прочь попасть в нее. Никто нас не угнетал.

Среди доходяг-«придурков» в моей бригаде был профессор Мендельсон из Ленинграда – физик, и двое болгар – профессор института нацменьшинств Запада Данев и переводчик из Коминтерна Дечев, директор Архангельского йодового завода Мейер, торгпред-дипломат в Персии Радивилин, химик-органик Колташев, биолог-орнитолог Криворучко, партийцы – одесситы из евреев и др.

Из бригады они меня провожали со слезами. Хороший я был для них «пахан» (отец). Бригаду сдал Радивилину – дипломату.

В мостовой колонне

В июне 1938 года меня направили в Мостовую колонну каптером, начальником которой был назначен Алин-Гринштейн с лагпункта «Ропча», тоже из заключенных, бывший начальник АХО Моссовета.

Мостовая колонна состояла из 150 зэков-малосрочников, прорабов, ИТР, плотников. Колонна была передвижной, на трассе длиной до 80 километров. Колонна делилась на 5 прорабских участков. Штаб колонны переводился в разные лагпункты вблизи трассы: Тобысь, Ропча, Даманик, Чиноя-Ворык, л/п № 21 и др. Заключенные были расконвоированы под индивидуальные подписки и в целом под обязательство общей круговой поруки. Это наложило на жизнь зэка отпечаток «свободных» людей, на положении вольнонаемных.

Мосты строились через многочисленные реки, овраги и карстовые ущелья из сырого леса лиственницы, сосны, ели. Руководили работами крупные специалисты инженеры – мостовики заключенные тт. Павлов и Петров. Мосты строились временные, сроком на 10-15 лет. Их строить было труднее железных ферм. Сваи, фермы ГАУ, ажурное переплетение клеток и конфигурация из дерева имели красивый вид. ИТР работали с увлечением.

Мне как каптеру приходилось получать с лагерных баз продукты, хлеб и прочее приварочное довольствие. Как каптеру жилось неплохо.

В Мостовой колонне отбывали срок: командир тяжелого артиллеристского дивизиона т. Рыжиков – экономист, лесничий Роберт Бехли – лесной таксатор колонны, Родионов – бывший консультант Госплана, в колонне плановик и нормировщик, бухгалтеры – Колесников и Бондаренко, Пасхин – помощник таксатора, бывший художник, москвич, родственник видного советского писателя Вирты, Сандетский – картограф колонны, в прошлом преподаватель строительного техникума, москвич, Лодейный – нормировщик и заготовитель поковок для мостов, в прошлом командир корпуса, советский офицер, ленинградец, инженеры-проектанты и руководители строительства – Павлов, Петров, прорабы – Плотников, Садомов, Довиденко, Субботин, в прошлом техники искусственных сооружений и другие образованные и культурные люди.

Вспоминаю, как на вечерней заре учитель Сандетский, став на насыпи пути, декламировал стихи и сонеты из Шекспира, Гете, Шиллера, Пушкина, Некрасова и др. Запомнил его стихи: «Вперед, борясь! Я знаю день настанет и настоящее падет, как черный сон! А на обломках горделиво встанет Грядущее в сиянии Знамен». Мы любовались им, аплодировали, кричали «браво». Эхо далеко разносило наши декламации и песни. Тосковали по родным и плакали.

Задумчиво, а иногда трагически декламировал и пел самодеятельный артист из Сталинграда, бас-баритон товарищ Субботин. Удивительные замысловатые истории из военной жизни рассказывал товарищ Лодейный. Прораб Плотников сообщал разное вранье из охотничьих «былей». Бехли рассказывал о красотах природы русских лесов. Художник Пасхин рисовал с нас юмористические шаржи.

Любили петь песни на стихи Некрасова, Есенина, русские романсы, поэтов и композиторов 19 века (Варламова, Гурилева, К. Толстого и др.).

В часы тоски пели Есенинское меланхолическое «До свидания»:

До свидания, друг мой, до свидания,

Милый мой ты у меня в груди.

Предназначенное расставание

Обещает встречу впереди.

До свидания без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей,

В этой жизни умереть не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

Где вы теперь, «друзья однополчане, дорогие спутники мои»? Иных уж нет в живых, другие же, возможно, здравствуют на пенсии, в сединах старцев и молчат об ужасах пережитого в «лагере смерти».

Отрезок времени, прожитый в Мостовой колонне, был для всех нас, заключенных, отрадным. Но мы наблюдали, что творилось рядом с нами, и ужасались лагерному бандитизму, особенно развернувшемуся в 1938 году.

Тайна тайги Тиманских отрогов Урала

Одно время штаб нашей Мостовой колонны находился на 21-м лагпункте. При этом пункте был особый барак с кухней-столовой. Мы наблюдали, как привозили сюда в закрытых автомашинах мужчин и женщин с детьми-подростками. Одеты они были в хорошую гражданскую одежду, интеллигентные лица. Их кормили белым хлебом, мясным супом, котлетами, поили сгущенным молоком с чаем.

Кто они были? Мы строили догадки, наверное, это были семьи высокопоставленных работников, их отцы, матери, жены, сестры и дети. Подходить к ним и знакомиться охрана не подпускала.  Их долго на пункте не задерживали. Стражники с ними обходились любезно. На открытой грузовой машине «неизвестных» нам людей отправляли вглубь тайги.  Бывало так, что их путь пересекал трассу, где строили наши люди мосты. При встрече стража приказывала мостовикам отойти далеко и повернуть голову лицом в сторону, чтобы не видеть, кого везут. Таких «этапов» было не один десяток.

Однажды летом в тайге заблудился наш таксатор Роберт Бехли и поведал нам по секрету, что он увидел в тайге: «Иду я, осматриваю сосны, ели, лиственницы и делаю на стволах условные отметки для вырубки их на мостовые сваи, фермы, шпалы и другие детали. От железнодорожной трассы ушел далеко и заблудился. Ища выход, я наткнулся на большую карстовую воронку и заглянул в нее. В воронке он увидел много нагих тел, сложенных костром. Я догадался, что это трупы, вероятно, заключенных. На краю воронки стояли бидоны, очевидно, с горючей смесью и кислородный баллон. Вдали виднелось большое здание с забором из бревен. Никого из охранников я не встретил, собак тоже. Я быстро удалился и только по компасу вышел к трассе и к штабу колонны. Никто меня не преследовал».

К вечеру того же дня в штаб колонны явились три охранника с собакой и стали опрашивать, кто из мостовщиков ходил сегодня в лесу. Мы развели руками, недоумевали и отказывались, хотя догадывались в чем дело. Собака обнюхала нас всех и остановилась на Бехли и залаяла с приступом. Подумать только, какой нюх у собаки, поразились. Бехли увели, выдав заместителю начальника колонны расписку, предложив списать его с личного состава. На вопрос замначальника сержант охранников ответил: «Мы разыскиваем лазутчиков и беглецов, уводим его в следственную часть Управления лагеря».  Больше мы не видели Бехли, он не вернулся обратно в колонну.

Так вот в чем дело? Завеса над тайником  Тиманской тайги для нас приоткрылась. Бехли увидел «мясорубку» для особо важных людей, которые уничтожались по приказу свыше, что называется «под корень». Наверное, участь Бехли окончилась так же. А ему до освобождения оставалось полгода. Бехли уже ожидал счастливую встречу с супругой, работавшей в Московском институте красоты, и они намеревались уехать в Астрахань.

Заместитель начальника колонны финн Сиволайнен  предупредил нас быть осторожными и не шляться по тайге, если хотите жить: «Я в лагере 10 лет и знаю о многих душегубках и не лезу туда, где они скрыты».

Нашего заместителя начальника вскоре сняли и угнали дальше на север. Вернувшийся с трассы начальник Алин предупредил всех быть осторожными и ничего не болтать об аресте Бехли. Штаб колонны перевели дальше от тайника смерти. Тот, кто попадал в границы тайника, исчезал бесследно. Возможно, там действовали газовые бани-душегубки, а трупы сжигались в карстовых воронках.

Случай на водном промысле

При переезде обслуги и каптерки штаба колонны на новое место – лагпункт «Даманик» шоферы автомобиля свернули с большого тракта в сторону на асфальтированную дорогу. Дежуривший у поворота регулировщик пропустил нас, посчитав за рабочих водного промысла.

Подъезжая к промыслу, мы увидели целый городок из красивых коттеджей (домиков), большие чаны, мастерские, лаборатории, кино, клуб, радиостанцию и другие замысловатые постройки. Ну как будто мы с луны свалились, не видев ранее в тайге ничего подобного.

Остановились у клуба, вылезли из машины (нас было 20 человек) и начали знакомиться с обитателями этого городка. Тары-бары, жители обступили нас и думали, что к ним пришло пополнение. За пять часов стоянки мы узнали из разговоров, что городок – это водный промысел под № 2. На промысле добывается из буровых скважин вода с глубины 200-300 метров, Вода в смеси с гипсом и другими компонентами заливается в дошники-отстойники, из которых извлекается сырье, обрабатывается в цехах и лабораториях и получается концентрат редкого элемента – радия. Концентрат отправляется в свинцовых ящиках на специальные заводы СССР.

На промысле работают больше техники и инженеры, заключенные со сроком отбывания не ниже десяти лет. Если освободившийся разболтает о промысле и технологии производства, то попадает вновь обратно на тот же срок или пожизненно.

Нас стали приглашать в столовую, но вскоре к нам подошел человек в военной форме, с двумя шпалами в петлицах, видимо, подполковник – начальник или комендант промысла и потребовал документы. Старший из нас экономист колонны Родионов предъявил сопроводительную бумагу. Начальник прочитал и заявил: «Вы не к нам следуете, возвращайтесь обратно и забудьте о том, что вы видели и слышали». Он напустился на начальника караула, как нас свободно пропустили в зону, не проверив заблудившихся мостовщиков. Тому нечего было говорить. Да мы и охранников при въезде в зону не видели, у ворот в зону были лишь спящие собаки.

Пригласили нас всех  двадцать зэков в комендатуру, взяли с каждого подписку о неразглашении того, что мы видели, под страхом уголовной ответственности. И нас с машинами выпроводили обратно на тракт, под охраной промысла. Регулировщика посадили в карцер. Бедняга – «ротозей» пострадал, да и начальнику караула за беспечность, вероятно,   влетело.

Таких промыслов было много под разными номерами.

Теперь в Тиманской тайге и на Заполярной Воркуте добывают не только радий, но и урановые руды. В 1968 году открыто богатейшее месторождение бокситов (сырье для выплавки алюминия). На реке Печере проектируется, а может, уже строится каскад гидроэлектростанций. Богатейший край ископаемых.

От своего начальника нам здорово  попало: «До каких пор вы будете блудить! Что, хотите заработать  второй срок?». Шофер Ванька Москвин оправдывался: «Да, я виноват, хотел угол срезать, чтобы пятьдесят километров лишних по объезду не делать.

И вот мы на «Диманике», новой стоянке штаба колонны.

А этапы идут и идут…

Весь 1938 год шли в лагерь этапы, продвигались дальше на север. Временно зэка заводили в зону на ночевку. И снова встречи и знакомства, среди этапников были те же, что и в прошлом 1937 году – партийные и советские работники, комсомольцы, командиры Красной Армии. Женские этапы следовали на машинах в Сельхозколонию, в район Ухты, на работу по выращиванию овощей на огородах, для заключенных лагеря.

В одном этапе были судебно-следственные работники и прокуроры. Их завели переночевать в свободный барак лагпункта «Тобысь». Уголовники, узнав, кого привели, выскочили из своих бараков и учинили над вновь прибывшими зверский самосуд. Дело было ночью. Стрелки с вышек открыли стрельбу. В общей свалке к утру не досчитались 11 уголовников и 37 этапников. Это были уже трупы. Урки со злостью расправлялись с юристами, ломали им позвоночники, проламывали головы, раздирали промежность. Ужасное побоище. Было заведено следствие, чем закончилось, неизвестно.

В следующем этапе были одни пожилые бородачи – колхозники. Мы спрашивали, за что их осудили. Они отвечали: «За клеща». Это как понять, мы удивлялись и допытывались: «Да так… на элеватор сдавали зерно, а там в складах развелся клещ и уничтожал зерно, а на мельницах муку. И за это нам суды сунули по десятке, как за вредительство, будто мы зараженное зерно сдавали». Откуда вы, «клещевеки»? – «Воронежские мы, есть и Тамбовские». Ну, как там жизнь на воле, хороша? Один из мужиков с хитрецой отвечал: «Одно слово, смотри да ухай, пра говорю, не жизня пошла, а жестянка. Что же вы здесь будете делать? «Херы смолить да к стенке ставить. Да отвяжитесь вы от нас, и так тошно».

В одном из этапов я опознал следователя, который меня допрашивал в Челябинске. Подошел к нему и спросил: «И Вы здесь, за что же?». Он отвернулся и ответил: «Я Вас что-то не помню». «А все таки за что попали в лагерь?». Ответа не последовало. Ах ты аспид, шкурник и тоже сюда попался, ну поди и попляши под лагерную дудку, припомни, как нас заставлял подписывать ложные показания и говорил, что мы запляшем в местах не столь отдаленных.

Чистка, видимо, шла и в органах НКВД на местах, коли следственным работникам не доверяли и упрятывали в лагеря за неактивность, двурушничество и т.п.

Среди новых этапов прошел на север видный большевик Парамонов с сыном. Он был ранее первым председателем Челябинского Губисполкома (1919–1921гг.), красавец–бородач, великолепный оратор того времени. Сын – комсомолец, остался у нас в колонне, а отец ушел дальше.

Сын поведал нам, что отец обвинен за критику Сталина, что последнее время он был председателем сельхозбанка в Свердловске. От него мы узнали об аресте первого секретаря Свердловского Обкома ВКП (Б) Кабанова и председателя Свердловского облисполкома Головина. Сталин громил уже кадры в областях. Господствовала в стране «Ежовщина». В газетах того времени приводился такой стих: «У врагов народа много лиц, но никто не уйдет от ежовых руковиц».

Загибаловка под музыку

Что только не выкомуривало начальство и охранники лагеря, чтобы заставить уголовников работать. Помню, как на трассе, возле лагпункта «Даманик» уголовники таскали в тачках землю в высокую насыпь, а рядом с ними вывели на работу слабосильных политических и объявили соревнование. Охранники на насыпи поставили радиолу и гоняли грампластинки. Лились бравурные марши, залихватские песни Руслановой, Ковалевой и др.  Музыкой думали поднять настроение. Привезли в термосах суп и запеканку из лапши, хлеб и жареную треску. Разлитый по бачкам суп и прочее съели урки, остальным ничего не досталось. Уголовники лихо отплясывали барыню. К концу работы на трасе осталось пять трупов политиков, потом их зарыли в тайге. Ну не издевательство ли было над зэками-политиками, не выполнившими норму выработки.

Лагерный бандитизм и его последствия

От тяжелых земляных работ и недоедания стала расти слабосилка. Увеличилось количество доходяг. Способствовал и этому лагерный бандитизм. Уголовники отбирали пайки у положительных, т.е. политиков, грабили вещи, отбирали посылки, делали налет на каптерки и столовую.

Уголовники не желали работать. Если их выводили на работу, они разбрасывали топоры, умышленно нанося себе раны, чтобы получать в санчасти освобождение от работы. Охрана не справлялась с бандитами. Лагпункты превращались в ад. Росла смертность. Умирали тысячи от истощения. На лагпунктах до 70 процентов лежали похожие на мумии доходяги.

Для умерших рыли в тайге траншеи и на скорую руку складывали трупы, зарывали землей и маскировали мхом. Были спецбригады по рытью могил-траншей. Все прежние кладбища, на могилах которых были колышки с дощечками и фамилиями умерших, приказано было убрать и сжечь, а холмики могил сравнять.

Администрация скрывала все, что могло вызвать подозрение и расследование.

Многие уголовники разбегались, но гибли в таежных джунглях и болотах. При розыске находили их трупы.

Ухто-Печерская железная дорога строилась буквально  на костях.

Пожар в тайге

В августе 1938 года группа уголовников, бежавшая с работ, подожгла тайгу, с целью отвлечь охрану от погони на тушение пожара. Лето было жаркое, бурелом и чаща, накапливавшаяся годами, сильно насохли.

Грозное зрелище представлял таежный пожар. По фронту в двадцать километров с большой скоростью шел огненный шквал на бараки лагпунктов. Ели и сосны горели, как свечи. От огня бежали звери, сгорая на ходу. Птицы летели стаями и тоже сгорали на лету, падая на землю, превращаясь в жаркое. Бурелом и чаща превращались в гигантские вихри, от которых на километры вперед по ветру летели горящие головешки, поджигая новые участки таежной глухомани.

На пути пожара горели лагпункты. В огне погибли до 200 заключенных, истощенных от голода (доходяги). Они не могли бежать, и от них остались только головешки. Пожар, дойдя до болот, прекратился. Выгорело леса на площади до десяти тысяч гектар.

Я наблюдал ночью это феерическое зрелище. Страшная была стихия таежного пожара. Наш лагпункт в зону огня не попал, сохранились и мосты на широкой просеке трасы.

Начальство и охрана вывели заключенных из бараков на тушение пожара с лопатами и топорами, но огненную стихию остановить было невозможно. Попытки смельчаков кончались смертельными ожогами.

Во время пожара много уголовников бежало в тайгу, их вылавливали потом на лесных и охотничьих тропах оперативные отряды лагерной охраны.

Смешно было смотреть на лагерное начальство, они растерялись, бегали, орали без толку на заключенных. В тушении пожара была бестолочь, охранники в панике стреляли в белый свет, как в копейку, они дрожали за свою шкуру, за беглецов. Не возвратилось в бараки сотни заключенных, в основном уголовников и бандитов.

Устрашение уголовников

Особо озверевших бандитов публично расстреливали перед строем уголовников. Этим хотели устрашить выходившую из подчинения шпану. Им сначала объявляли приказы из Управления лагеря о расстрелах бандитов, но уголовники не верили: «Врут, обманывают нас, вон Гришку-медвежатника, говорили, кантрамили, а он оказался живым в Усть-Кожве».

Был ясный августовский день. У насыпи трассы поставили двадцать связанных бандюг и расстреляли на виду у лагерников из автоматов. Вот вам, жулье, смотрите и казнитесь, иначе и с вами то же будет.

После такой экзекуции слух быстро распространился по всем лагпунктам, и уголовники притихли, бандитизм пошел на убыль.

Комиссия из Москвы

Массовое заболевание заключенных цингой, дизентерией и от истощения – сгорания тканей организма и нарастания количества сумасшедших обусловило замедление строительства желдороги. «Севжелдорлаг» стал перед фактом консервации строительства.

В Москве забили тревогу. Была назначена в спешном порядке чрезвычайная комиссия в составе уполномоченных ЦИК СССР, Гулага НКВД и разных специалистов.

Комиссия убедилась на месте о положении в лагере. Вскрыта была бесхозяйственность, неправильное, умышленное смешение отрицаловки,  уголовников, с положительными элементами, судимыми за политику, допущенный при попустительстве лагерной администрации бандитизм. Искали заговор о срыве стратегически важного объекта строительства железной дороги.

Члены комиссии были на лагпунктах, осматривали  и опрашивали лежащих вповалку на нарах заключенных, похожих на обтянутые кожей скелеты и ужасались уроном рабочей силы, нанесенным строительству. И только никакого сожаления!

Другие члены ревизовали приход-расход продовольствия и обмундирования. Были вскрыты крупные хищения «блат-панама».

Специалисты ИТР искали в проектах неправильный выбор профиля пути, что якобы в будущем могло привести к крупным крушениям поездов и жертвам людей.

Госбезопасники отыскали элементы шпионажа и диверсии, ворошили всех и вся. Они больше всех копошились. У них ведь тоже поджилки дрожали.

Комиссия представила доклад и предложения в центральные органы, в Москву.

Открыт ли был заговор, для нас осталось в тайне.

В результате был арестован  начальник  «Севжелдорлага» старший майор Яков Мороз (в прошлом судимый за шпионаж и после отбытия срока остался вольнонаемным в Ухто-Печерском лагере  особого назначения), главный инженер Максимов, их заместители и разные вольнонаемные лица, руководившие строительством дороги, начальник лагерной охраны и другие. Их демонстративно везли в автомашинах по тракту под усиленной охраной через все лагпункты перед выстроенными зэка.

Вот, мол, кто виноват в вашей плохой лагерной жизни. Все было показано декоративно, для успокоения.

Лагерники не особенно верили выводам комиссии. Они знали, что это был продукт «ежовщины», Ежова позднее сменил авантюрист и матерый слуга империалистов Берия.

Что сталось с арестованными лагерными начальниками – неизвестно. Возможно, нарком внутренних дел Ежов успел пустить их в расход. Он обеспечивал свою непричастность к кошмару Северного лагеря смерти.

По предложению комиссии уголовники были сконцентрированы в отдельных закрытых штрафных лагпунктах на севере, где они и находили конец своей жизни. 

Оставшихся, не уголовников,  стали лечить и поднимать на ноги, но было уже поздно, в живых осталась одна треть. Им на смену шли этапы из бытовиков, колхозников разных национальностей со всех областей республик Советского Союза. Было завезено много продовольствия. Обстановка становилась нормальной. Строительство дороги возобновилось. С 1 января 1939 года пошли первые рабочие поезда со строительными материалами от Княж-Погоста до Ухты.

Прибыла новая администрация  «Севжелдорлага». Начальником лагеря стал капитан госбезопасности Шаминов. Начальники отделений инженеры Кузнецов и Уралов. Заменена вся охрана в зонах лагпунктов. Много добра сделал инженер Кузнецов, ставший впоследствии начальником Ухто-Печерской  дороги.

Экономист Мостовой колонны Родионов закончил свой трехлетний срок заключения и остался в лагере вольнонаемным.  Его назначили начальником финчасти второго отделения лагеря.  Он вытребовал меня из Мостовой колонны к себе делопроизводителем финчасти (с 1 января 1939 года), где я и пробыл до дня освобождения в марте. В 1939 году при переписи населения в Советском Союзе, нас занесли на карточки не как заключенных, а как строителей – рабочий класс Управления Ухто-Печерской железнодорожной магистрали. Видно, так было выгодно для статистики.

Освобождение из лагеря

25 марта 1939 года мне вручают из 2-го отделения управления 2-го отделения  «Севжелдорлага» справку за № 6310005 об освобождении меня из заключения, с удовлетворением – деньгами на проезд до станции Курган Южно-Уральской железной дороги без поражения в правах. Избранное место жительства – Курганский район Челябинской области.

Крепко обнялись мы с начальником финчасти Родионовым, который добился выдать мне дополнительное денежное пособие из фонда освобождения.

Итак, осталось позади 1100 дней и ночей моего заключения в лагере смерти. Было вычеркнуто из семейной и гражданской жизни три с лишним года в угоду Сталинскому режиму.

27 марта со станции Чинья Ворык я выехал в отделение лагеря Княж-Погост по железной дороге, в строительстве которой участвовал.

В Княж-Погосте я был вызван к прокурору, который мне объявил, что мое дело прекращено и судимость снята по решению частных амнистий ЦИК РСФСР. Находясь в лагере, я ходатайствовал  об амнистии и просил меня реабилитировать.

И какого же было мое удивление? За что же я отбывал наказание три года,  и зачем пострадала моя семья? Я был разгневан.   Попросил прокурора выдать письменный документ указанного выше решения. Прокурор предложил мне явиться за получением документа  28 марта. Но, явившись в этот день, я не застал прокурора. Секретарь сказала, что он вызван в Управление лагеря и уехал в г. Чибью. Если можете, то обождите, прокурор вернется через три дня.

Ждать я не мог. Обратно в зону заключенных как уже вольного меня не пустили. Переночевав в Зырянской бане, я на первой же отходившей в село Усть-Вым автомашине выехал за получением паспорта.

В конце марта началась распутица, и мне нужно было торопиться с выездом до железнодорожной станции Котлас.

В Усть-Выме в отделении районной милиции республики Коми, мне был выдан паспорт на срок – пять лет.

Но как скорее выехать?  Ни одной лагерной машины в сторону Котласа не было. И чтобы не медлить, мы, двадцать освобожденных, договорились с шофером Усть-Вымского райпотребсоюза довести нас до Котласа. Машина шла порожней за товаром в город Великий Устюг, и шофер нас забрал за 50 рублей. Иначе нам пришлось бы ждать еще месяц до навигации на реке Вычегде и голодать. Дорога была по льду этой реки, и шофер нас довез до города Сольвычегодска (рядом с Котласом) за сутки. В пути мы грелись в городишке Яренек и в Зырянских приречных селах.

Не получив от прокурора документа о моей амнистии, я много лет спустя вынужден был добиваться его получения, но уже через НКВД. Отсутствие документа мне причинило большую неприятность по прибытии в Курган. Но об этом скажу в другом очерке.

Из Сольвычегодска до станции Котлас мы, свободные граждане, дошли пешком, купили на лагерные деньги железнодорожные билеты и выехали в город Киров.

С большим трудом, уже больной гриппом, я был на стации Киров милицией посажен в проходящий переполненный поезд, следовавший на Свердловск.

Прибыв в г. Свердловск, я на вокзале свалился с температурой 39 градусов и лежал на полу. Начальник вокзала сжалился и посадил меня в поезд, отходивший на Курган.

5-го апреля 1939 года я прибыл в Курган. Была ночь, город был не освещен, и я с помощью милиционера дошел до дома. Дома меня уже ждали. Я давал из Кирова телеграмму.

Дети меня встретили неописуемой радостью, повзрослели и не отходили ни на шаг от меня, обнимали и целовали. Щебетали… Папа, папочка, папуля, папуличка… Ты жив, мы рады, любим тебя, а мамочки нет и плакали.

Бабушка, старая, 78 лет вскормила и сберегла внуков своих, моих птенцов. Она поставила на стол графин водки. Выпили за здоровье. Среди нас не было только моей незабвенно и горячо любимой супруги Настеньки, матери четырех детей, дочери бабушки – она погибла в результате Сталинского произвола.

Полежал я больным еще неделю. Бабушка сделала состав из трав и лечила меня. Я стал поправляться.

Жизнь нужно было начинать заново, и в первую очередь одеть и обуть обносившихся детей, и найти им новую ласковую и сердобольную мать.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мысль о том, что беззащитные люди остались на севере, в таежных лесах, наедине с голодной смертью, будоражит мои нервы и мозг. Словно сердца моего коснулся раскаленный металл. И такое чувство не оставляет меня на протяжении десятилетий.

Прошли дни и годы. И по улицам Кургана ходят высокие юноши, красивые девушки. Это уже поколение 50-х годов, которого не коснулись лишения их отцов и дедов, ужасы 30-х годов и лишения военных 40-х годов.

Но память о замученных и убитых с суровой беспощадностью ставит перед нами вопрос: за что погибли? За то и погибли, чтобы нынешнее поколение счастливо жило, трудилось, гуляя, любовалось новым Курганом.

Но нас-то самих, ныне живущих, удовлетворит ли ответ? Едва ли. И в этой неудовлетворенности, в тревожной мысли – достойны ли мы той дорогой цены, которой искуплена наша жизнь, думаю достойны, - и в этом наша сила и честь.

Нервы не выдерживают и я плачу…

Это хорошие слезы, слезы жизни.

Те, кто лежит в земле, уже никогда, ничего не скажут и не бросят живым упрека, но сам себе ты можешь бросить его. Значит, задумаешься еще раз о жизни, о своей роли в ней.

Да! Мы можем гордиться прошлым своим. Оно прекрасно и величественно. Оно зовет к борьбе за человеческое счастье на нашей большой планете.

Еще на школьной скамье, познав древнюю истину – «все течет, все изменяется» - мы на каждом шагу находили подтверждение ей в бурной движении жизни. Меняемся мы, взрослеем. Меняется облик города, облик земли. Меняются наши представления о времени и пространстве.

Будущие историки, может быть, третьего тысячелетия объективно оценят трагедию 20-го века – тридцатые годы, и, может быть, благодарные потомки с благоговеньем помянут нас, пристально всматриваясь в 20-й век, в котором строился социализм и закладывался фундамент коммунизма…

Статью для размещения на сайте прислала праправнучка Ивана Афанасьевича Ленского (Зыкова) Мария Викторовна Стенникова.



Дизайн и поддержка | Хостинг | © Зауральская генеалогия, 2008 Business Key Top Sites