kurgangen.ru

Курган: история, краеведение, генеалогия

Зауральская генеалогия

Ищем забытых предков

Главная » Краеведческие изыскания » Олег Винокуров. Битва на Тоболе: 1919-й год в Курганской области » 1.5 Отношение населения Западной Сибири к власти

О проекте
О нас
Археология
В помощь генеалогу
В помощь краеведу
Воспоминания
Декабристы в Зауралье
Зауралье в Первой мировой войне
Зауралье в Великой Отечественной войне
Зауральские фамилии
История населенных пунктов Курганской области
История религиозных конфессий в Южном Зауралье
История сословий
Исторические источники
Карты
Краеведческие изыскания
Мартиролог зауральских краеведов и генеалогов
Репрессированы по 58-й
Родословные Зауралья
Улицы Кургана и его жители
Фотомузей
Персоны
Гостевая книга
Обратная связь
Сайты друзей
Карта сайта
RSS FeedПодписка на обновления сайта




1.5 Отношение населения Западной Сибири к власти

Что бы не планировалось в высоких штабах, какие бы схемы ударов не чертились на картах, без пополнения армий надежными новобранцами, планы любых операций оставались лишь красивыми идеями. В начале ХХ века в Сибири, самым большим слоем населения, было крестьянство. Именно оно, могло дать наибольшее количество новобранцев. К осени 1919 года, симпатии  крестьянства оказались на стороне Советской власти. Разбираясь в причинах этого явления, советская историография выделила основные, наиболее «болевые» точки, приведшие крестьянство к конфликту с органами белой власти. Прежде всего, это были неудачные социально-экономические мероприятия, такие как обмен советских денег, введение отмененных Советской властью налогов, изъятие уже поделенных земель, борьба с самогоноварением, зверства карательных отрядов, мобилизации крестьянской молодежи в белую армию. Особенно болезненно, была воспринята объявленная весной 1919 года, мобилизация крестьянской молодежи в белую армию. Даже на фоне других, явно неудачных решений, это мероприятие не было предварительно подготовлено ни психологически, ни материально. У большинства крестьян, сыновья и мужья, лишь недавно вернулись домой с фронта. У них не имелось ни материальных, ни идейных стимулов вновь оставлять свои дома и хозяйства. По воспоминаниям оренбургского офицера Приданникова: «…война всех тяготила. А забранную на военную службу молодежь, даже поощряли к дезертирству, почему многие бежали домой, где их охотно укрывали. … большинство не знало, за что должны воевать их дети, мужья и братья. Ни газет, ни брошюр, в деревни не попадало. Никто им не разъяснял, цели борьбы с большевиками» (36). Между тем, в обстановке гражданской войны, правильно организованная пропаганда имела основное значение для успеха. Без четких идейных установок, ценность такого пополнения для боевых частей на фронте, оказывалась более чем сомнительной. А получалось, что уже на момент призыва, новобранцы были настроены негативно к войне, для победы в которой, требовалась осознанная и стойкая гражданская позиция.

Уклонившиеся же от мобилизации, были вынуждены скрыться в лесах, где создали свои вооруженные группы партизан – «кустарников». Они возникли по всем волостям, у каждого более-менее крупного села. В ряде мест, из дезертиров и уклонистов, а так же сочувствовавших им крестьян, возникают целые подпольные организации, создавшие сеть связанных между собой групп и даже партизанские отряды. К моменту решающих боев за западносибирскую равнину, в лесах Зауралья скопилось большое количество партизан-«кустарников», ожидавших прихода Красной Армии. Однако, слабость вооружения и отсутствие настоящего организатора, свели партизанское движение в восточных районах Курганской области, лишь к отдельным локальным акциям. Несмотря на небольшую опасность в военном плане, подпольные партизанские группы серьезно препятствовали проведению на селе, любых мероприятий Временного Сибирского правительства. Фактически, к середине 1919 года, белая власть столкнулись с организованным саботажем своих действий, со стороны основной группы населения – крестьянства.

Нельзя сказать, что Сибирское правительство, не понимало сложившейся ситуации. Специальные органы – Осведомительные отделы, тщательно отслеживали настроения крестьянской среды. Сводки штаба Верховного Главнокомандующего, важное место уделяли анализу причин роста антиправительственных настроений. Среди причин армейские аналитики называли: «действия карательных отрядов», «расправы с невинными», «аннулирование керенок», «взыскание недоимок и вообще податей», а также мобилизации. Но, даже понимая причины недовольства, власть не нашла лучшего средства противодействия, как направить в села карательные «отряды особого назначения». Огнем и мечом прошлись они по деревням Зауралья. Всюду на их пути маячили виселицы, свистели розги и текли потоки человеческой крови. Эти отряды, зачастую комплектовались из людей скрывающихся от фронта, корыстолюбивых, храбрых на расправу с мирными жителями, но робких при встрече с вооруженным противником. «Вообще правительственные войска до того действуют вяло [против повстанцев], что становится обидным, но зато они энергично порют мирных жителей, и расстреливают без суда и следствия, и даже обирают мирных жителей, и лишь плодят большевиков; вообще весь край, крайне недоволен правительственными отрядами. А когда налетит шайка, убила, разграбила, — а от правительства нет никого, к чему же это поведет...», - жаловался в Омск, в мае 1919 года, один из алтайских крестьян (37). И волна подобных расправ, прокатилась по всей Сибири. Это был ответ белой власти, на нарастающее недовольство простых людей, грубейшее издевательство над личностью человека. Не было уезда и волости, где крестьяне не оплакивали бы свои жертвы.

В результате, к лету 1919 года, взаимное неприятие значительной части крестьянства и белых властей, достигает своего апогея. Из докладов сотрудников военной разведки Красной Армии, возвращавшихся в конце лета 1919 года из тыла противника следовало, что крестьянское население на всем протяжении от Омска до Кургана, относится враждебно к белым и сочувствует Советской власти. Да и в сводках Осведомительного отдела отмечено, что: «Явленская волость – население наполовину сочувствует большевикам, села Явленское, Петровское, Ильинское, Штыревское, Александровское – наполовину большевистские, станица Полтавская – антибольшевистская, живет лозунгом «все на фронт» (38).

Ситуация еще более усугубилась, во время отступления белых войск через западносибирскую равнину. Видя явное недоброжелательное отношение со стороны зауральских крестьян, белые солдаты и офицеры, начали все чаще, относится к гражданскому населению как к потенциальным солдатам противника. Враждебность местного населения по отношению к армии, в условиях гражданской войны всегда действует разлагающе. Обычным явлением становится бессудная расправа на месте, с любым замеченным в симпатиях к противнику.

Так, по свидетельству И.М.Бобкова, в августе 1919 года на лугу, на левом берегу реки Тобол, крестьянин из села Утятского Григорий Воденников пас лошадей. Внезапно к нему подъехали трое конных, которые спросили, нет ли в этих местах брода через реку. Воденников, решив, что перед ним белые солдаты, ответил, что брода нет. Затем крестьянин засомневался и решил уточнить, кто же именно к нему подъехал. На его вопрос, всадники ответили, что они из красной разведки. Тогда Воденников, с радостью сказал им, что брод есть, и он сейчас его покажет. В ответ произошло ужасное. Всадники действительно оказались белым разъездом. Рассвирепев, они стали избивать крестьянина нагайками, а затем, привязав за хвост лошади, протащили его волоком через всю деревню и там расстреляли в сосенках, где сейчас стоит элеватор. Озлобление солдат было столь велико, что уже у мертвого Воденникова, на лбу вырезали звезду.

 9

Фото: могила Воденникова у Утятского ХПП (снимок автора).

Аналогичный случай произошел с крестьянином Михаилом Евфильевичем Ивановым, из села Большое Белое Мало-Беловодской волости. 13 августа 1919 года, он был убит белой разведкой, принятой им за красноармейцев и радостно приветствуемой. По воспоминаниям М.Н.Евдокимова, в селе Новопершино, заехавший белый разъезд, за неосторожно высказанные слова сочувствия к красным, зарубил шашками местную крестьянку Мавру. В с.Давыдовка, при отходе, белые до бессознательного состояния запороли шомполами Фадееву Василису, вся вина которой состояла лишь в том, что она сказала белому офицеру: «вот как вас красные попирают, что у вас пятки сверкают». Фадееву секли шомполами посреди деревни, прямо на глазах сельчан три солдата-башкира. Всего же, по данным краеведа Курочкина, жителями только Курганского уезда, было подано от 7226 до 9396 заявлений, о причиненном им белыми ущербе, на общую сумму 4893423 рубля. Белыми властями было расстреляно, по разным данным, от 309 до 780 человек, пропали без вести 239 человек, перенесли аресты, порки и насилия от 602 до 894 человек (39).

Нездоровые навыки гражданской войны, привели к широкому распространению незаконных реквизиций, или, попросту говоря, грабежей. Однако впервые, в ходе отступления, среди белых войск стали отмечаться случаи грабежа даже в сочувствующих им казачьих станицах. Так, по донесению станичного правления, «части 7-й и 11-й Уральских дивизий, проходя в ночь с 29 на 30 августа 1919 года, станицу Надеждинскую, забрали фураж и продукты у казака Костина Петра. 3 сентября 1919 года, неизвестной частью, похищено у казаков Козлова В.Н и Асташева, три подводы. 4 сентября, обозом Волжского уланского кавполка, у казака Ращупкина Я., похищены одежда зимняя, белье, пшеница, седло». Особенно сильно страдало население волостей, прилегающих к казачьим поселениям. Вынужденные оставлять свои станицы и поселки, казаки ожесточились и не щадили местных крестьян, которых они подозревали в поголовном сочувствии красным. Так, 14 августа 1919 года, к красноармейцам 26-й дивизии, обратились за помощью крестьяне деревень Островной и Долгой, на территории современного Куртамышского района. Они просили помочь защититься от казаков, которые приезжая в деревни поднимают стрельбу, угоняют скот и грабят жителей. Особо плохую память о себе, оставили перебрасываемые на Восточный фронт, конные полки «Черных гусар» и «Барнаульских голубых улан». Формально входя в находившуюся на Семиреченском фронте Партизанскую дивизию Анненкова, эти полки реально ему не подчинялись, а использовались штабом 2-го Степного корпуса против партизанского движения на Алтае. Долго пробыв в тылу, поучаствовав в целом ряде карательных операций против мятежных деревень, опьянев от власти оружия и безнаказанности, они приобрели привычку к самоуправству и насилию над населением. Прибыв в августе 1919 года на Восточный фронт, они уже в прифронтовой полосе отличились всевозможными безобразиями. Так, по сообщению Осведомительного отдела при Войсковом атамане Сибирского казачьего войска: «на всем пути, от Петропавловска до Кокчетава, по единодушному показанию жителей селений, где побывали анненковские отряды, эти отряды ведут себя как дикари, в стране покоренного врага. Никогда не случается, что бы они заплатили за что-либо, взятое у населения. Хватают, что нравится, лошадей, повозки, сбрую, продукты, фураж, насилуют девушек, затаскивают их в те избы, где ночуют. Жители, узнав о приближении шаек Анненкова, угоняют в степь лошадей, прячут ценное имущество и разбегаются сами. Еще более, анненковцы разбойничают в киргизских аулах. Жители, смешивают анненковские банды, с сибирскими и оренбургскими казаками. Таким образом, слезы, проклятия и жгучая ненависть, которую оставляют за собой эти части, падают на казаков». В селе Ильинском, проходящим анненковским отрядом, было выпорото много жителей. В деревне Ложки, где остановились отступавшие части белой Красноуфимской бригады, местных женщин вызывали в штаб, якобы для проведения допроса, но затем уводили в сарай и там насиловали. Неудивительно, что занявшие затем это село, красные части 1-й бригады 30-й дивизии отметили «…революционное… настроение местного населения» (40).

Нельзя сказать, что командование белых войск не пыталось бороться с подобными явлениями. По сообщению того же Будберга, по приговорам военно-полевых судов, за насилия над жителями было расстреляно 16 анненковцев. 4 сентября 1919 года, в селе Пеганово Ишимского уезда, по приговору военно-полевого суда 2-й армии был расстрелян солдат отдельной телеграфной роты Южной группы Борис Лихачев, обвиняемый в вооруженном грабеже швейной машинки у пегановского крестьянина. 7 сентября 1919 года, в селе Казанском Ишимского уезда, по приговору военно-полевого суда был расстрелян прапорщик Чазов из штаба 18-й Сибирской дивизии, за изнасилование местной жительницы. Но за время беспрерывного отступления и фронтовых неудач, в войсках серьезно пошатнулась дисциплина. По свидетельству всех современников, в белых частях отходивших через Курганский уезд, обычным делом были игра в карты, пьянка, озорство, сквернословие (41).

Ситуацию еще больше усугубляли недостатки снабжения. Особенно, это было заметно, в отступавших по северной части Курганского уезда, частях 2-й белой армии. Их снабжение, оказалось целиком привязано к линии железной дороги и полосе Сибирского тракта, то есть проходило через район соседней армии. В суматохе отступления, регулярная доставка продовольствия и фуража, по рокадным дорогам были просто невозможны. В результате, части и соединения, были вынуждены поголовно довольствоваться за счет местного населения. Грабежи населения здесь, приобрели массово-целенаправленный характер, что вызывало ненависть крестьян. Так, жители села Салтосарайского рассказали красноармейцам полка Красных гусар, что «…снабжение белой армии очень плохое и офицеры говорят забирать все, что возможно у жителей, поэтому белых, жители называют грабителями». Сводки наступавших по северу Курганского уезда красных частей подчеркивают, что «…отношение с населением, у белых обостренное, из-за мародерства… прямо с полей забирают снопы для корма лошадям. Офицеры смотрят на мародерство сквозь пальцы». В июле 1919 года, представитель политотдела 264-го полка И.Рак сообщал, что «…настроение жителей, освобождаемых местностей, очень хорошее. Все с ненавистью, говорят о белых и радушно, относятся к красноармейцам. Белые везде, оставили по себе, скверную память, своими грабежами и злоупотреблениями. Проезжая по проселочным дорогам, белые скашивали на корм лошадям овес и пшеницу, тех крестьян, которые осмеливались заступаться за свои покосы, белые убивали на месте. Мне приходилось беседовать со стариками-крестьянами, они посылают тысячи проклятий, на головы белых и тысячи благословений Красной Армии». По свидетельству члена Сибирского правительства Гинса, при отходе через Шадринский уезд, у крестьян было отобрано около 5000 лошадей и повозок. В результате, «…все крестьяне проклинают власть, которая принесла им столько бедствий». Грабежи местного населения подчиненными им войсками, признавало и само белое командование. В приказе по армии генерал Лохвицкий писал: «При проезде по фронту мною замечено, что войсковые части довольствуются главным образом за счет того населения, в районе которого находится часть, осуществляя получение продуктов от населения через реквизицию, при чем выплата производится либо неаккуратно, либо вовсе не производится». Почти полностью, отступающими белыми частями забиралось зерно из общественных хлебных амбаров. А ведь оно собиралось крестьянами добровольно, и было предназначено на использование всеми в случае неурожая. Так, по воспоминаниям Воронова П.П, в деревне Кабанье, из хранящихся 8328 пудов хлеба, было забрано 8245 пудов (42).

Не мало отягощали крестьян и разного рода воинские повинности. По воспоминаниям И.М.Бобкова, лето 1919 года, дало очень хороший урожай. Однако август и сентябрь намечались дождливыми и потому, каждый погожий день был у землеробов на счету. Но вместо уборки урожая, все население притобольных сел поголовно, включая даже несовершеннолетних детей, было мобилизовано белым командованием на рытье окопов по реке Тобол. Другие крестьяне, не могли собрать урожай, так как постоянно забирались со своими лошадьми для перевозки продовольствия и вооружения. Подводная повинность, была особенно тяжела. В случае гибели, либо увечья лошади, крестьянская семья могла остаться без основного тяглового средства. У мобилизованных «в подводы», лошади от тяжелой работы зачастую гибли. Поэтому крестьяне, стремились прятать их в густые леса и болота, пытаясь всеми способами уклониться от перевозки военных грузов. Так, мобилизованные возить оружие казаркинские крестьянине Волосников Павел Маркович, братья Ефим и Трофим Достоваловы, сбросили нагруженные им на подводы ящики со снарядами, забрали шесть винтовок, ящик патрон и несколько гранат английского образца, после чего с десятью другими подводчиками, скрылись в лесу, фактически став партизанами-кустарниками. Сбежали и мобилизованные возить грузы в нестроевую команду Сводного казачьего корпуса, крестьяне из деревни Сладкое – Максим Волосников, Константин Середкин и Иван Муравьев. Тем более что в условиях отступления, уезжать с войсками от родного дома, приходилось очень далеко. Так, по рассказу вернувшегося в январе 1920 года от белых, жителя дер. Птичье Березовской волости Федора Егоровича Печенкина, он был взят прямо со своей заимки с двумя лошадьми «в подводы» в августе 1919 года. От пос. Озерного, он перевозил офицеров и солдат несколько тысяч верст до г.Новониколаевска, где, не желая дальше отступать, бросил лошадей с телегой и скрылся. Не все были готовы оставить свои семьи и ехать в неизвестную даль. Так, 2 сентября 1919 года, при эвакуации Петропавловского консервного завода, на разъезде №498, прямо из эшелона сбежали слесаря Гринчик Алексей и Безруков Тимофей (43).

Неудивительно, что к середине 1919 года, основная масса крестьян, с радостными надеждами встречала приход Красной армии. Политсводки дивизий, весь июль и август 1919 года отмечают, что: «…бойцы к населению относятся хорошо, редкие случаи реквизиций и лазания по огородам. Отношение башкир и казаков явно враждебное, крестьян сочувственное, охотно оказывают помощь средствами передвижений и продовольствием», «…крестьяне занимаемых нами деревень с восторгом встречают красных и все крестьяне бояться возвращения белых», «…при нашем вступлении в села, были обнаружены трупы расстрелянных белыми крестьян, за сочувствие Советской власти», «…население к войскам относится радушно, при входе в каждую деревню, навстречу попадаются перебежчики, с винтовками в руках», «…красноармейцы тесно сживаются с крестьянами, благодаря чему у крестьян рассеиваются вздорные слухи, которые распространяются белыми. Бывают случаи самовольных реквизиций, с которыми ведется  усиленная борьба». В Усть-Миасской волости Шадринского уезда, крестьяне встречали вступивший к ним красный 266-й полк с красными флагами и хлебом-солью. На фоне насилий и грабежей, производимых отступающими белыми войсками, красное командование рекомендовало своим частям, оказывать помощь крестьянам в уборке урожая. И это были не только призывы. С 1 по 7 сентября 1919 года, на участке 30-й дивизии, в деревнях Асеево и Татарской, две саперных роты помогали крестьянам в уборке хлеба. Красное командование стремилось незамедлительно пресекать, все случаи неизбежных в военное время самоуправств. Так, за кражу со взломом в селе Салтосарайском, в августе 1919 года, три красноармейца полка Красных Гусар, были арестованы и переданы в Особый отдел. Архивные фонды 27-й дивизии, наполнены протоколами судов по фактам самовольных реквизиций у крестьян, которые допускались в основном обозными частями. Под суд можно было угодить даже за карточную игру, не говоря уже о пьянстве. В каждой дивизии, действовал свой трибунал, а в полках – товарищеские суды, рассматривавшие малозначительные проступки. Фонды красных дивизий, наполнены приговорами этих органов. У крестьян создавалось впечатление, прихода «истинно своей», «народной» армии и власти. Недаром, решения сельских сходов в это время, полны словами поддержки Красной армии. Так, в резолюции общего собрания жителей д.Заозерной и с.Песчаного Шадринского уезда, от 4 августа 1919 года, было сказано:

«Общее собрание граждан Песчанского и Заозерного обществ, выслушав доклад политработника 184-го полка т.Козырева, по вопросу о текущем моменте, о порядке организации Советской власти и временных ревкомов, вынесло резолюцию: Считать своим гражданским долгом, оказывать всяческое содействие освободительнице трудящихся всего мира Красной Армии. Заявляем, что глубоко возмущены ложью на Советскую власть, буржуазной своры во главе с Колчаком – душителем разрастающейся мировой пролетарской революции. Да здравствует Советская власть! Да здравствует мировая революция! Да здравствуют товарищи, дезертирующие из белогвардейской банды, чем наиболее полезно доказывают правоту и цели Красной Советской Армии, борющейся с международной буржуазией. Принята собранием единогласно» (44).

В этих условиях, попытки белого командования перед отступлением, провести на оставляемых территориях, мобилизацию молодежи, запасных и ратников в Курганском и Ишимском уездах, а так же в Акмолинской области, привели лишь к массовому уклонению и дезертирству призывников. Даже в тыловом Кокчетавском уезде, 28 и 30 августа 1919 года, целиком не являются на призывные пункты, мобилизованные Ольгинской, Всеволодской и Карнеевской волостей. Крестьяне прямо не желали защищать эту власть, а стремительное продвижение Красной армии, фактически сорвало проведение мобилизации в Курганском уезде. Город Курган, куда мобилизованным было предписано явиться на сборные пункты с 15 по 20 августа 1919 года, был занят красными частями уже 13 августа, то есть, на два дня раньше всех назначенных для сроков (45). В этих условиях, проведение хоть какого-то призыва, было возложено белым командованием непосредственно на войсковые части. Таким путем, они должны были пополнить свои собственные ряды. Ничего более вредного для морального состояния армии, нельзя было и придумать. Не пройдя идеологической обработки в запасных частях, необученные местные мобилизованные, думали только об уходе домой. Так, по хранящимся в Мокроусовском районном музее воспоминаниям Евсеева А.Г, он, в числе девятнадцати крестьян села Михайловского, был направлен старостой Гончаровым Варфоломеем Дементьевичем на подводах на призывной пункт в село Полой, где их всех зачислили в Уфимский кирасирский кавполк. Около месяца, мобилизованных обучали кавалерийскому делу в селе Калмацком, после чего, имевших лошадей солдат направили на фронт, а остальных зачислили в обоз. В первом же дозоре, михайловец Гончаров Петр Прокопьевич, стал звать своего односельчанина Попова Арсения Венидиктовича уйти к красным. Попов не решался, опасаясь поимки и расстрела. Тогда Гончаров на коне уехал один, а вернувшийся обратно в часть Попов, был выпорот нагайками за то, что не воспрепятствовал уходу Гончарова. По свидетельству Евсеева, все мобилизованные были настроены бежать из части, но находящиеся в полку уфимские татары-добровольцы, зорко следили за ними. Другой мокроусовский мобилизованный – Пилигримов Степан Михайлович был взят в обоз, но на первой же стоянке в деревне Белой, стал вести агитацию в пользу красных. Его арестовали и приговорили к расстрелу. Однако при выводе на расстрел, согласно хранящейся в Мокроусовском музее справки, Пилигримову удалось бежать и скрыться до прихода Красной армии. Таким образом, мобилизация, которая должна была усилить белые части, осенью 1919 года лишь серьезно ухудшила состояние армии, увеличив ее ряды сомнительным с морально-боевой точки зрения элементом. Впрочем, часть населения, уходила с белыми вполне добровольно. В основном, это была торговая, и административная верхушка села, местная интеллигенция. По воспоминаниям красного командира Федорова, кое-где и крестьяне, встречали красных бойцов настороженно, прятали перед приходом красноармейцев иконы или закрывали их полотенцами. Так, из Салтосарайской волости, с белыми ушли:

  • из села Чашинского - священник Чашинской церкви Дмитрий Робустов, торговцы братья Поляковы, священник о.Алексей Воскресенский, владельцы паровой мукомольной мельницы Шабашов, Фоменков и Алексей Дмитриевич Салазкин;
  • из с.Салтосарайского – дьякон Бемосов Николай Владимирович, священник о.Василий Федорович Арзамасов;
  • из д.Ивановка Сухоборской волости – Милентьев Марк Герасимович;
  • из Березовской волости – Бурнашев (46).

Еще больше жителей, ушло с белыми войсками из Куртамышского района (прим.8). Однако, основная масса отступавших с белыми крестьян и мелких торговцев, к началу 1920 года, испытав все тяжести отхода, возвратились обратно. Особо сильный исход населения, был из казачьих селений, таких например, как станица Звериноголовская (прим.9).

 10

Фото: сибирские казаки (снимок с сайта http://www.ic.omskreg.ru).

Другой заметной прослойкой населения Сибири было казачество. По предгорьям Южного Урала, берегам камышовых озер Западной Сибири и степям Северного Казахстана, раскинулись от Оренбурга до Челябинска, Петропавловска и Омска, и далее вверх по реке Иртыш, поселки и станицы оренбургских и сибирских казаков. Там цвел ярким синим и красным цветом казачий лампас, вихрились выбивающиеся из-под фуражек чубы, фыркали строевые кони, да звенели старинные, еще дедовские сабли. Именно конные казачьи части, планировал использовать генерал Дитерихс в качестве основной ударной силы в наступлении. К лету 1919 года, среди казаков преобладали антибольшевистские настроения. В отличие от живущих по соседству крестьян, казаки никогда не знали «земельного голода». Их не давили высокие правительственные налоги, по их поселкам не рыскали карательные отряды, да и мобилизации коснулись только самых молодых, не служивших ранее возрастов-нарядов. Крестьяне, чьи деревни располагались вокруг казачьих станиц и поселков, были недовольны таким привилегированным положением соседей, особенно их обеспеченностью землей. Тем более что значительная часть казачьих земель не обрабатывалась самими казаками, а сдавалась в аренду окрестным крестьянам-новоселам. Денежная плата, которую крестьянин был вынужден отдавать казачьему обществу, сдерживала развитие его собственного хозяйства. Потому, особую популярность в крестьянской среде приобрел большевистский лозунг – «земля принадлежит тому, кто на ней работает». В резолюциях сельских сходов, а затем и в решениях руководства повстанческих групп, все чаще стали появляться требования, земельно «уравнять казаков с крестьянами». Этому активно противились, получавшие доход от сдачи земель в аренду станичники. Конфликты шли на бытовом уровне. Казаки с презрением относились, к поселившимся рядом с ними крестьянам. Вот, что пишет в своем докладе Императорскому Вольному Экономическому обществу, 4 октября 1897 года, господин Остафьев, отстаивающий интересы русских переселенцев и коренных киргиз, в их территориальных притязаниях к сибирским казакам: "… мне не разъ доводилось разговаривать съ местными казаками, и вотъ какое я, обыкновенно, слышалъ объясненiе: "Все сравнивають нась съ мужиками. Мужикь, такь онъ мужикь и есть, а казакь завсегда казакь, слуга царевь: у одного домашность, а у другого служба; одному пашню пахать, а другому шашкой владеть. …Какъ же насъ после этого съ мужиками да съ киргизами верстать?»

Особенно обострились взаимоотношения там, где казаки участвовали в подавлении крестьянских выступлений – на Алтае, в Кустанайском и Атбасарском уездах. Так, на Бийской казачьей линии, восставшие крестьяне окрестных деревень, обещали уничтожать всех казаков, «которые бы попали в их руки, без различия пола и возраста». И слова, не расходились с делами. Осенью 1919 года, алтайские партизаны казнили у села Сибирчинского 110 чарышских казаков, взятых ими в заложники после захвата станиц Бийской линии. Еще 204 казака, были убиты там же, в деревне Солонечной. По сообщению политотдела красной 35-й дивизии «…в Челябинском, Троицком и Кустанайском уездах, живущие по соседству с казачьими поселениями, украинцы и казахи, с приходом красных войск, были готовы устроить резню, и вырезать все казачье население. С большим трудом, удается их удерживать от мести». Взаимная ненависть была настолько велика, что в мае 1919 года, Войсковой съезд Сибирского казачьего войска постановил просить правительство, о поголовном вооружении всех казаков для самоохраны (47).

Такие настроения крестьян, делали казаков естественными союзниками белых. Поголовно, «от мала до велика», поднялось Оренбургское войско. По докладу челябинских коммунистов, «…при подходе Красной армии, все cтaницы самостоятельно мобилизовались, от 14 до 45 лет и в станицах остались, исключительно женщины, дети и старики». Признавая факт массового вступления казаков в белую армию, советская историография, объясняла его широко развернутой белым командованием пропагандой. Бывший красный начдив Павлов писал, что «…среди населения, и особенно в станицах челябинского казачества, шла самая беззастенчивая агитация. … По станицам распространялось и устно, и письменно, что большевики — это звери, которые в бога не верят, иконы оскверняют, жгут на дрова, скотину режут, а жен и девушек бесчестят, заставляют присягать Ленину и в посты есть мясо. Под влиянием этой агитации население казачьих станиц и поселков, способное носить оружие, ушло к белым, скот был загнан по лесам и болотам и скрывался в тайниках. В населенных пунктах оставались только старики и старухи». Ярко описывает «всеобщий сполох» казаков-оренбужцев, в своих мемуарах генерал Сахаров: «…Вот казачья станица Травниковская … Большие улицы, дворы обстроены хозяйственно и полны добра, площадь с небольшой белой церковью, залита палящими лучами июльского солнца, гудит толпой. Все население станицы, собралось на площадь, пришли даже казачки с грудными младенцами. Раздается мерный благовест и медные голоса колоколов, далеко разносятся в летнем раскаленном воздухе. Из церкви выходит крестный ход, колыхаясь, плывут над толпой святые хоругви, блестит золотом большой крест, … сверкают на солнце светлыми бликами иконы и ризы священников. «Спаси, Господи, люди Твоя...» — разносится пение, подхваченное тысячной толпой и заглушавшее даже громкий благовест. Приходит священник и кропит святой водой две сотни казаков, собранных станицей на фронт, благословляет их на ратный подвиг. Сосредоточены и ясны бородатые лица казаков. Глубокая дума и бесповоротное решение, отразились на них. Истово крестятся они правой рукой, держа в левой поводья и острые пики. А около дворов, по длинной улице, стоят увязанные воза, запряженные уже и готовые вывезти семьи этого народного ополчения в тыл...».

Такая же мобилизация, по воспоминаниям Алютина Ф., прошла в июне 1919 года в станице Усть-уйской и «…после нее во всех казачьих станицах, работоспособных мужчин не осталось, одни женщины, дети и старики». По докладу Политотдела 5-й армии, в станицах Нижне-Санарской, Подгорной, Кояльской, Кособродской, Кичигинской Троицкого уезда, при объявлении мобилизации, все казаки, вплоть до 48 лет, пошли добровольцами в белую армию, а все непризывного возраста, в большинстве своем эвакуировались. Оставшиеся в станицах старики, женщины и дети встретили красноармейцев враждебно. Правда были и другие настроения. Так, в станице Каракульской, все население осталось со своими хозяйствами, а в станице Кочкарской, часть местных казаков даже приветствовала Советскую власть, хотя многие их одностаничники относились к ней враждебно. Башкирское население бежало в большинстве, бросив скот и птицу (48).

Одновременно, в июле 1919 года, была объявлена всеобщая мобилизация и у сибирских казаков. Подхлестывая взмыленных коней, летели от станицы к станице, от поселка к поселку верховые гонцы, развозя эту весть. Получив депешу, атаман приказывал бить «сполох» на колокольне. Под набат колокола, люди со всех концов валили к центру станиц. Обширные площади, колыхались разливом голов, цвели разномастными картузами, платками, полнились многоголосым шумом, гудели взволнованным гомоном, словно потревоженный улей. В сизом махорочном дыму – цветистое месиво новых сатиновых рубах, пиджаков, солдатских гимнастерок, суконных поддевок, роскошных, во всю грудь, седых бород, сверкающих потом лысин. Пестрят алым маком новые казачьи фуражки, лихо взбиты пышные чубы, блестит золото погон и крестов. По данным омского историка Шулдякова, к лету 1919 года, подлежащих мобилизации сибирских казаков насчитывалось 12 125 человек. То есть потенциально, людские ресурсы имелись. Из них и начал спешно формироваться Войсковой Сибирский казачий корпус. Приказом №456 от 27 июля 1919 года, был предусмотрен призыв на войну, всех казаков от 27 до 40 лет. Сбор мобилизованных, планировался в три этапа. Такой постепенный призыв на службу, дал бы станицам время на сбор урожая, а так же, позволил бы наладить, нормальную пропускную работу сборных пунктов. Однако, обстановка на фронте, внесла серьезные коррективы в эти планы. Уже к середине августа 1919 года, Красная армия вышла к Тоболу, за которым и начинались земли сибирских казаков. Ввиду приближения противника, Войсковой штаб решил максимально ускорить сбор мобилизованных и к концу августа 1919 года, все три очереди были собраны в полки. Урожай в станицах, так и остался не убран (49).

Хотя внешне, мобилизация сибирских казаков прошла блестяще, без массовых отказов и дезертирства призываемых, но внутреннее состояние собравшихся частей было отнюдь не столь безупречным. Военный министр, барон Будберг писал, что «…угар станичных постановлений, о поголовном выходе на службу, навеянных розданными ситцами, пособиями, водкой и подарочным настроением рассеялся, как только пришлось выходить на службу. Но зато, вылезли во всей будничной остроте, жалость потерять хороший урожай, боязнь за семьи, страх за жизнь и главное, пока кажущаяся далекость от казачьих земель красных полков. Офицеры из контрразведки говорят, что в некоторых станицах, идут секретные совещания о том, что не следовало отпускать строевых казаков на службу, так как все равно красные придут, а тогда будет трудно с ними сговориться». Проезжавший в августе 1919 года, по сибирским станицам, оренбургский казачий полковник Енборисов, с тревогой отмечал: «…я везде старался выступить на сходах, уговаривая не сдаваться большевикам, ссылаясь на чинимые ими беззакония и расстрелы. Не могу похвалиться тем, что сибирские казаки везде соглашались со мной, говоря «Пускай, кто, как хочет, а мы посмотрим сами». Даже оренбургский офицер Приданников, отходивший в августе 1919 года, через казачий поселок Боголюбово вспоминал, что «…сибирские казаки были весьма недовольны мобилизацией, а когда им разъясняли причины, побудившие казаков вступить в борьбу с большевиками, то они не хотели верить, так как по их словам, они не подвергались, ни разным налогам, ни контрибуциям, ни расстрелам. Как не старались убедить, что … с ними большевики считаться не будут, все равно они оставались при своем мнении» (50).

Но, были и другие настроения. Именно казаки, готовые активно поддержать Сибирское правительство, верховодили в это время на станичных и поселковых сходах. Так, казаки станицы Бухтарминской, 10 августа 1919 года, прислали Войсковому атаману телеграмму: «Ходатайствуем казаков призыва, принимать без комиссий всех, кто способен носить оружие, уволенных комиссией вернуть обратно; Родина для всех, и все нужны». По докладу контрразведки, «…из бесед с казаками Петропавловского уезда, рисуется бодрое настроение и горячее желание их, идти в бой с ненавистными им коммунистами, все как один заявляют, что лучше умрут, а своих станиц большевикам не отдадут». Отмечалось, что казаки станицы Становой, состоявшие наполовину из татар, были настроены яро антибольшевистски и хорошо знали, «…с кем им придется иметь дело». По докладу атамана 2-го отдела: «…В целом, настроение в районе хорошее. Особенно хорошо настроены пожилые года. Иногда слышишь — выражают недоумение, почему не призовут, всех способных казаков, для скорейшей ликвидации войны. Мобилизация 20-го наряда, во всех поселках прошла гладко. … Отношение к офицерству хорошее. Несомненно, во всех станицах есть неустойчивые элементы, но это единичные лица, известные станичным атаманам». Вместе с тем, понимая всю переменчивость настроений, Войсковой штаб отдает приказ, вешать без всякого суда и расстреливать на месте любых агитаторов в пользу красных, конфискуя все их имущество в доход станицы. В казачьих частях, особыми приказами распространялись призывы  Чрезвычайного Казачьего Съезда, делегаты которого, просили станичников «…твердо стоять против врагов… за Родину и веру отцов!» (51).

Таким образом, казаки одни, выступили летом 1919 года, на стороне белого правительства. Однако даже они, не могли не заметить, все более очевидную неспособностью режима Колчака, одержать победу в войне. Военные поражения и связанное с ними отступление, повлияли и на их стойкость. Прежде всего, из-за ухода всех работоспособных мужчин, остались не убранными поля, пропал урожай. Перед оставшимися в станицах казачьими семьями, впрямую встала угроза голода. Психологически угнетающе, на станичников действовали и большие потери, понесенные в ожесточенных боях при защите своих войсковых земель, а так же поражение, которое, несмотря на все усилия, казаки в них понесли. Перед ними впрямую вставал вопрос, об отступлении со своих земель, вглубь враждебной им крестьянской Сибири. Очевидец тех событий, полковник Воротовов вспоминал: «Сводно-казачий отряд отходил к Тоболу. Грустно, Боже как грустно было проходить, по опустевшим родным станицам…  Проходили по станицам и только одни женщины, плачем провожали нас, в последний раз не знали, как угостить и накормить нас, и все спрашивали, куда мы идем и на кого их покидаем, к встрече какой беды их бросаем. Полки проходили, а они оставались там… Они сознавали то, что их ждет и только горькие слезы, усиливались перед неизбежной бедой, и горько тоскуя по тем, кто ушел на борьбу…». По воспоминаниям Алютина Ф.: «в августе 1919 года, по казачьим станицам Челябинского отдела, от поселка Лугового, стали отходить обозы беженцев и воинские части. Хмуро отходит конница. У всех у них оставались позади родные станицы». Служивые, не могли не заметить, своей психологической изолированности в борьбе, от всего остального, особенно близкого им по быту крестьянского населения. К лету 1919 года, как отмечали челябинские коммунисты, казачье население в его борьбе с Советской властью, до конца поддерживали только башкиры. По донесению Политотдела 5-й армии, башкирское население, как и казачье, бежало поголовно, оставив скот и птицу (52).

Вместе с тем, к середине 1919 года, Красная Армия была уже иной, чем в 1918 году. Благодаря усилиям командиров и политорганов, значительно возросла дисциплина в частях. Строго пресекались случаи насилия над населением, самочинные реквизиции. Буквально на глазах, Красная Армия преображалась. Уже были немыслимы, те массовые грабежи и насилия над жителями, которые допускались при занятии Вятского, Пермского и Уфимского районов. Приказом №683 от 07 августа 1919 года, бойцам и командирам 5-й армии были категорически запрещены самовольные реквизиции продуктов и фуража у населения. Виновные в этом, подлежали немедленному суду Ревтрибунала. Приказ детально прописывал порядок пользования местными средствами и возмещения населению всех затрат. Несколько приказов, были направлены на борьбу с «обменом» красноармейцами одежды с пленными и перебежчиками. Виновные в этом, так же отдавались под суд. Отдельным приказом №758 от 30 августа 1919 года, красноармейцам было категорически запрещено устраивать самовольные расправы над взятыми в плен казаками и офицерами. Приказ предписывал сохранять за перебежчиками-казаками их землю и хозяйство. Сдавшимся казакам предоставлялся временный отпуск с последующим призывом  в армию. Строго было предписано оставлять у перебежчиков все снаряжение, включая лошадей, сбрую, седла и телеги. Такая политика, производила особенный эффект в казачьих селениях. Начдив Павлов вспоминал: «… агитация, как ни странно, давшая вначале положительные результаты для белых, обернулась вскоре совершенно не в их пользу. Как только, были нашими частями, заняты первые казачьи поселки и станицы, оставшиеся казаки — старики и старухи, — приготовившись, как они сами впоследствии говорили, «принять мученический венец», воочию убедились, что их церкви-молельни остались в полной сохранности, а иконы старого письма никто не трогал; что постную пищу — рыбу и борщ, красноармейцы и командиры уплетают с преогромнейшим аппетитом, не только по постным, а и по скоромным дням; что не только скота никто не трогал, а наоборот, подкармливая своих коней, подбрасывали клочок сена корове или овце квартирохозяев, а за каждую взятую курицу расплачивались деньгами по обоюдному соглашению; вместо оргий, которые устраивало по станицам пьяное белое офицерство, увидели трезвых, степенных крестьян, таких же, как они сами. Настроение сразу изменилось в нашу сторону. Полетели ходоки к ушедшим станичникам, и те поодиночке и группами стали возвращаться в свои станицы. Наконец в одной из станиц, где временно остановился штаб дивизии, ко мне и комиссару явились несколько стариков и попросили разрешения перейти им фронт наших войск и отправиться к белым, чтобы рассказать своим сыновьям-казакам об обмане, в который их ввели «офицерья». После небольшого совещания между мной и комиссаром мы решили такое разрешение дать. Старики с нашими проводниками были пропущены через фронт и направлены к белым. Результаты сказались очень быстро: уже через неделю к нам стали переходить казачьи сотни в полном составе и при оружии, ушедшие до этого к белым. Многие из них выражали даже желание встать в наши ряды. От этого предложения мы осторожно отказывались: холодное оружие оставляли у казаков, а огнестрельное сдавалось ими по описи к нам на хранение. Перелом наступил в нашу пользу...». В разговоре по телеграфу, членов Реввоенсоветов Смирнова и Грюнштейна, в июле 1919 года, последний так же упомянул об обращении в Политотдел армии жен отступивших оренбургских казаков, с просьбой пропустить их через линию фронта, чтобы рассказать своим мужьям, что «Советская власть насилий не чинит и агитировать сложить оружие» (53).

Таким образом, к середине 1919 года, казачество оставалось единственной массовой социальной группой населения Сибири, которая продолжала реально поддерживать режим адмирала Колчака. Это позволяло осуществить план генерала Дитерхса о формировании  казачьих частей, которые могли бы выступить в роли ударного кулака в предстоящем наступлении. Однако, уже в это время, сложились морально-психологические предпосылки, ухудшающие стойкость казачьих частей на фронте. Вместе с тем, негативно-предвзятое отношение верхушки большевистского режима, к казачьему населению, на тот момент не изменилось. Омский историк Шулдяков, в своей работе упоминает о проведенном 20 сентября 1919 года, в городе Челябинске, совместном заседании Сибирского революционного комитета и местного губкома РКП(б). На нем, председатель Сибревкома И.Н. Смирнов, высказал программу партии большевиков, в отношении казачества. По мнению, этого видного партийца, «…казачество как сословие, необходимо уничтожить. Сейчас это невозможно сделать. Но, если удастся расказачить казачество, хотя бы в Челябинском уезде и на их место, поселить рабочих из городов, тогда и расслоение выдвинется самой жизнью. Казаков осталось в деревне, не более 15 процентов, так что мобилизация их произойдет на общих основаниях. Бой на Ишиме, заставит казаков прийти к нам с повинной, и тогда мы с ними поговорим». Это прекрасно понимали верхи сибирского казачества. Летом 1919 года, они проявляли особую активность по поддержке планов белого наступления. Вряд ли можно усомниться в искренности этого порыва по защите своих земель, где у каждого из казачьих офицеров проживали родные и близкие. Но фактически, к лету 1919 года, в Сибири отсутствовали сколько-нибудь массовые группы населения, опираясь на которые, белые армии могли бы продолжать свою борьбу.



Дизайн и поддержка | Хостинг | © Зауральская генеалогия, 2008 Business Key Top Sites