kurgangen.ru

Курган: история, краеведение, генеалогия

Зауральская генеалогия

Ищем забытых предков

Главная » История населенных пунктов Курганской области » Звериноголовское село » О брате

О проекте
О нас
Археология
В помощь генеалогу
В помощь краеведу
Воспоминания
Декабристы в Зауралье
Зауралье в Первой мировой войне
Зауралье в Великой Отечественной войне
Зауральские фамилии
История населенных пунктов Курганской области
История религиозных конфессий в Южном Зауралье
История сословий
Исторические источники
Карты
Краеведческие изыскания
Мартиролог зауральских краеведов и генеалогов
Репрессированы по 58-й
Родословные Зауралья
Улицы Кургана
Фотомузей
Персоны
Гостевая книга
Обратная связь
Сайты друзей
Карта сайта
RSS FeedПодписка на обновления сайта




О брате

Дед наш, Иван Егорович Кривощеков, происходил из казаков Оренбургского казачьего войска. Был стройный, красивый, с черным чубом и усами Тараса Бульбы. Служил лесником в Звериноголовском лесничестве. Семья была большая: пять сыновей и две дочери. Папа, Александр Иванович, был старшим сыном. Сначала он учился в церковно-приходской школе, был очень способным учеником и в 15 лет сам стал помощником учителя, а затем и учителем.

Дом дедушки стоял на берегу Тобола. Берег крутой, высокий...

Боря был всеобщим любимцем. Жили мы тогда в Троицке, а на летние каникулы всей семьей приезжали к дедушке в Зверинку. Если нас одних оставляли у деда и у бабушки, Боря часто потихоньку плакал. Очень скучал по маме. Отвозила нас домой обычно тетя Маруся, которая жила у нас и училась на учительских курсах.

Дверь из зала в квартире вела прямо в классы. И, когда не было занятий, мы свободно разгуливали по классам, разглядывая разные наглядные пособия, висевшие на стенах чучела птиц и зверей, и даже огромный скелет в футляре. Когда Боре было 4 года, мы уже "рисовали" буквы мелом на доске. Так незаметно научились читать и писать.

Иногда в свободное время папа ложился отдыхать после обеда. Тогда мы забирались к нему на кровать. Мы очень ждали этой минуты, так как тут начиналось интересное. Папа увлекательно рассказывал нам про разные страны, про птиц, про зверей. Как жили люди в древние времена. Как образовалось государство Российское. Были сказки и на собственный лад, где людей бедных, но умных и добрых, обижали богатые, злые и глупые, но бедные и добрые всегда побеждали. Боря очень чутко воспринимал эти рассказы и своим кулачком грозил кому-то в темноту.

Когда вечерами взрослые уходили, у нас начиналась игра в путешествие. Приходили ребятишки: два брата и сестра, которые жили внизу. Кровать превращалась в пароход, мы - в пассажиров. Боря неизменно был капитаном. Садился на самое высокое "капитанское" место и свистел в глиняного барашка. Всем руководил старший брат Всеволод.

Боря подрастал, но оставался очень хорошеньким, забавным ребенком.

В Троицке у нас часто жил кто-нибудь из папиных братьев и почти всегда тетя Маруся. Воля (так мы в семье звали Всеволода) был уже юноша. По вечерам приходили молодые учителя. Пели русские и украинские песни, спорили. Здесь мы впервые услышали имена Герцена, Огарева, Чернышевского, Белинского, декабристов. Иногда танцевали. Тетя Маруся брала на руки своего любимца крестника Борю и кружилась с ним, а он вырывался, убегал и прятался под стол. Так и остался нетанцующим на всю жизнь. Папа в веселье не участвовал. Он в этот период много работал. Он был инспектором училища и преподавал русский язык и географию. Ездил инспектировать другие школы. Писал работу по истории родного края, рассказы о русско-японской войне. И мы видели, каким уважением он пользовался у взрослых людей. А ученики! Те просто обожали своего Александра Ивановича. Он никогда никого не наказывал, но все его требования выполнялись с одного тихого слова. Он много помогал бедным ученикам, если видел в них способность и желание учиться, но беспощаден был к нерадивым. За эту свою прямоту немало имел конфликтов с вышестоящими чиновными буквоедами.

Поэтому нам часто приходилось переезжать. Ездили больше на лошадях. Весь багаж умещался на двух подводах. Возили только постель и два огромных ящика с книгами, которые с годами все пополнялись.

Наша мама, Евгения Лаврентьевна, рано осталась сиротой, и довелось ей в полной мере испытать сиротскую долю, пока ее не взяла на воспитание родственница по матери Александра Дмитриевна Калашникова "бабушка Калашничиха", как у нас ее называли. Своих детей у нее не было, так и осталась она с нами до конца жизни. Она - очень добрая и ласковая, знала много сказок и умела их рассказывать. Смысл их был всегда один. Доброе побеждало; злое было наказано. Обычно вечерами садилась она с нами у догорающей печурки, и начиналось путешествие в волшебный мир. Были тут и Змей Горыныч, и Жар - Птица, и Финист Ясный Сокол, и Иван - царевич на сером волке, и многие другие. Потом она просила нас что-нибудь рассказать. У меня получалось плохо - не хватало фантазии. Зато Боря рассказывал много и интересно. А бабушка удивлялась и говорила: "Откуда у него что берется?"

Время шло. Наступил 20-й год. Голодная и холодная зима. Не было дров. Папа рубил какую-то корягу, ударил топором по колену и разбил коленную чашечку. Потерял много крови. Долго лежал, не мог работать. Мама меняла свое приданое на всякую снедь. Однажды в доме совсем не было еды. Воля уехал в деревню менять вещи на продукты, и его долго не было. Мама не могла оставить больного папу. И мы с Борей пошли на базар продавать красивую сахарницу. Сахарницу у нас купили за 4 миллиона. Но мы не могли устоять перед соблазном и купили за 2 миллиона какого-то лакомства. Два миллиона принесли домой. Да! Было и такое. Весной совсем стало трудно, и по приглашению папиного знакомого мы уехали в глухую деревню с громким названием "поселок Лейпцигский", а попросту Липцы. Кругом степь. Ни кустика, ни прутика. Только полынь выше человеческого роста...

Папа все еще хромал, ходил с палочкой. Здесь он временно оставил свою учительскую работу, так как школы в селе не было. Стал работать в конторе "Заготзерно", за что получал два килограмма суррогатной муки на душу. Но папа не мог без своего любимого дела, и у нас образовалось что-то вроде школы. Он учил ребят русскому языку, географии и арифметике. Тут же учились и мы с Борей. Учебники у нас были, но тетрадей не было. И папа разобрал старые церковные книги, а из извлеченных оттуда чистых листов ученики сами делали себе тетради.

Прожили мы в Липцах недолго. Нога папина зажила, голодные годы миновали, и нам надо было учиться по-настоящему. Мы снова уехали в Троицк, а в 1923 году - в Зверинку к дедушке. Потянуло в родные края, к земле. Завели хозяйство. Папа с братьями пахал. Сеять помогал дед, а пололи и убирали все вместе. Даже маленькая Нина работала. Трудно было, конечно, особенно подниматься с зарей. Зато здесь мы получили хорошую закалку. Она-то, видно, и помогла Боре выстоять в трудные годы.

Борю не привлекала тихая жизнь, хотя он любил природу и знал цену хлебу. Он с детства мечтал о городах и путешествиях.

В свободные зимние вечера обычно собирались в одной комнате. Зажигалась большая лампа (электричество пришло в дом позднее), и каждый занимался своим делом. Папа и Воля переплетали книги или чинили сбрую. Мы с мамой шили, штопали одежду, вязали. Нина играла с куклами. А Боря читал вслух. Читал он хорошо, выразительно. Любимыми писателями были Гоголь, Чехов, Толстой, Сервантес, Пушкин, Лермонтов (особенно любимы были "Бесы" и "Мцыри"), а также Некрасов и Никитин. Книг у нас было великое множество. В комнатах, куда ни глянь, везде книги, даже под кроватями. Были у нас полные собрания сочинений классиков, приложение к журналу "Нива" за много лет. Редкие издания былин. "Слово о полку Игореве", "Сказание о Китоврасе", "Хождение за три моря" Афанасия Никитина, а также книги по истории, географии и астрономии.

По настоянию друга-учителя папа переехал из Зверинки в теплые края - в Джамбул, затем во Фрунзе и снова перешел на учительскую работу. За труды по методике преподавания получил звание заслуженного учителя Республики, Почетную грамоту, был депутатом райсовета и уважаемым человеком до конца дней. Умер в январе 1957 года и похоронен с большими почестями в г. Фрунзе.

В 1923 году мы впервые пошли в школу крестьянской молодежи. Боря - в 4-й класс, а я - в 5-й. До этого мы учились дома. Боря сразу стал душой товарищей и девчачьим любимцем. В классе он был всех моложе. Вообще, он как-то всегда общался с ребятами старше себя. Так он подружился с Мишей Заболотным-Люгариным. Хотя они и не учились вместе (я училась с сестрой Миши Полей в одном классе) и Миша был старше, но оба они были натуры поэтические. Тогда они еще не писали, а говорили стихами. Молодежь собиралась обычно в роще, на краю села. Боря и Миша с увлечением декламировали стихи Маяковского, Есенина, Жарова, Исаковского, Уткина, Молчанова, а то все вместе распевали под гитару "Ты жива еще, моя старушка", "Вечер темные брови насопил" и другие стихи на собственные мелодии.

В это время в школе уже существовала стенгазета и выпускался школьный рукописный журнал. Боря участвовал в их оформлении, так как хорошо рисовал. Здесь же появились его первые стихи.

В 1925 году я уехала в Курган, в школу-девятилетку. Боря учился в этой же школе в 1927 - 1928 и 1928 - 1929 учебные годы. По тем временам это было солидное учебное заведение с очень хорошим педагогическим коллективом. Любимыми учителями были Малков Николай Кузьмич, литератор, и Михаил Васильевич Белов, математик. По курганской школе помню Нину Белову-Кондратковскую. Тоненькая, изящная, с пышной копной русых волос, быстрая, энергичная, она была непременной участницей всех мероприятий.

Потом я надолго уехала из родных мест. В присланной мне из дома газете "Красный Курган" прочитала Борины стихи. Читала и перечитывала много раз, и была рада за него и счастлива. Из маминых писем узнала, что Боря с другом ушли "бродяжить". Где и как они бродяжили, пока добрались до Магнитогорска, не знаю. Но было у мамы одно письмо, жаль, оно не сохранилось, которое невозможно читать без слез. Денег на билеты у них не было или, они просто берегли те гроши, что им дали дома, и ехали они зайцами, прячась под сиденьями. Мерзли и голодали. Иногда осмеливались попросить у какой-нибудь с виду доброй старушки. "Но поверь, милая мамочка, - писал он, - что ни разу рука не протянулась к чужому. И в мыслях не было, чтобы украсть..."

Еще раз мы встретились с Борей в 1934 году осенью в Москве на Ходынке, где я жила в то время. Выхожу во двор и вижу - стоит у ворот Борис. Промерз весь, синий, а сам улыбается. На нем старый ватный пиджак не по росту. Ботинки с обмотками, носки кверху задрались, кепчонка старенькая. Ты откуда, говорю, в таком-то виде? А он говорит: "Галя, я на съезд писателей приехал", а сам вынимает из кармана горсть денег, что-то огромную сумму по тем временам, и говорит: "На, бери, мне не надо. Это я за книжку получил, "Вторая родина" называется". Провела я его в дом. С помощью добрых соседок отогрели его, помыли, накормили, и пока он отдыхал, съездили и по промтоварным талонам купили ему все, что требовалось. В общем, одели с головы до ног. Нарядили, полюбовались им и проводили на съезд писателей. Он тогда сфотографировался в кожаной куртке и кожаной фуражке и написал на обороте снимка: "Да здравствует мировая революция! Б. Ручьев".

В 1937 году Борис был несправедливо оклеветан и репрессирован. Я слишком хорошо знала брата, чтобы хоть на минуту усомниться в его чистоте. Чем было помочь? Больно было от своего бессилия. Потом война. С первых дней ушли на фронт брат Всеволод и муж Нины. Они не вернулись. На руках у папы остались две вдовы и пятеро сирот.

Кончилась война. И тогда папа решил написать в Москву письмо, примерно такого содержания: "Я старый человек, всю жизнь честно трудился. Страна дала мне высокое звание заслуженного учителя, люди оказали доверие, выдвинули меня в органы государственной власти. Старший мой сын пал смертью храбрых, защищая Родину. Я хочу знать, в чем виноват мой младший сын?"

Вскоре получили от Бори письмо, что его освободили и что он в Кусе, но выезжает из Кусы во Фрунзе. А затем - полная реабилитация, и вновь притянула его к себе любимая Магнит-гора.

Галина Шумкова (Кривощекова), Воронеж.

Борис Ручьев

В школе

Приветлив светлый старый дом,

Резьбой узорной блещут окна.

И у крылечка под дождем

Ветвистые березы мокнут.

Любовно выгнулось крыльцо,

Склонившись ласково на колья,

Он так уютен на лицо —

Дом под названьем милым — «школа».

Встречает тихим скрипом дверь,

Как прежде матерински, крепко

встречала школьником, — теперь

Вхожу я взрослым человеком.

Знакомый узкий коридор.

И скрип знакомой половицы,

По-новому лаская взор,

Сплелися на стене в узор

Колосья дымчатой пшеницы.

О радость, радость, не остыть

И не завянуть в доме светлом,

Внутри угодливо приветном,

Снаружи ласково простом.

Здесь грусти всякий взмах затих,

Любовно каждый шаг взлелеян.

В венке колосьев золотых

На класс с улыбкой смотрит Ленин.

И, подходя к доске учкома,

Издалека увидишь сам —

Весь урожай приемом новым

Исчислен в группе диаграмм.

 1928



Дизайн и поддержка | Хостинг | © Зауральская генеалогия, 2008 Business Key Top Sites